Нечестивец

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Нечестивец » Сказочное место » "Житие НЕсвятого Рене" (архив тем)


"Житие НЕсвятого Рене" (архив тем)

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

Здесь живет архив историй.

0

2

История первая
О святых обетах и прозе жизни

В Лотарингии не бывает жаркого лета. Никогда.
Потому день, которым мы начинаем свое повествование, можно было считать невыносимо душным по меркам Нанси. Некое спасение приносил разве что ветер, который врывался в распахнутые окна здания иезуитской коллегии.
Нынче, 31 июля был праздник. Особый праздник. День памяти святого Игнация Лойолы, основателя Ордена. Нынче был совершен обряд рукоположения над пятью молодыми людьми, пожелавшими вступить на стезю духовного служения Господу.
Все пятеро, скрывая свое волнение, стояли во дворе коллегиума. Пять разных лиц, пять имен. Пять историй, приведших этих людей к единой цели. Цель была достигнута.
Теперь следовало направляться избранным путем – уже к разным целям.
Но в данный момент никто из пятерых не думал о возвышенном. Вечером предстоял благодарственный обед – церемония гораздо менее таинственная и грозная, чем та, что только что свершилась. Но ни у кого не оставалось сил терпеть до вечера. Еще четыре часа! Конечно, привычка к длинным постам и умерщвлению плоти сказывалась. Да только и природа требовала своего. Три дня каждый держал строгий пост, сидя на хлебе и воде. Еще сутки пили одну воду. Немудрено, что желудки святых отцов стонали от голода.
- Я больше не могу!
- И я тоже!
- Господа, трактир «Рыжая лисица» в сорока шагах от коллегии!
- Преподобный отец Этьен, что я слышу! Вы предлагаете отправиться в «Рыжую лисицу»?
- Я готов платить за всех – только отпустите меня туда!
- Ого! Вы слышали!? Этьен согласен платить за всех!
- Слово чести!
- Господь не велит нам давать клятвы! Но такую… Пожалуй, я согласен ее засвидетельствовать!
- Человек сотворен для того, чтобы хвалить Господа Бога своего, почитать Его и служить Ему, и чрез то спасти свою душу… - назидательным тоном начал кто-то.
- Все же остальное, обретающееся на земле, создано ради человека, для того, чтобы помочь ему достичь цели, ради которой он сотворен… - подхватил второй голос – не менее звучный и хорошо поставленный, чем первый.
- Отсюда следует, что человек настолько должен пользоваться всем созданным, насколько оно ему помогает в достижении его цели, и настолько должен от него отказываться, насколько оно ему в этом мешает! – хором заключили все. И засмеялись.
- Господа, бегом – переоденемся и встречаемся у калитки!
Способ незаметно выскользнуть из стен коллегии знал всякий. К тому же сегодня был ИХ день, сегодня было дозволено все. Все пятеро уже давно перешагнули порог совершеннолетия, но чувствовали себя не священниками, а нашкодившими школярами, которые намерены продолжить рискованную, но приятную забаву.
Сутана - не светское платье, в ней через ограду не перемахнешь.
Но только что рукоположенный отец Рене забыл это непреложное правило. И теперь тихо чертыхался, разглядывая шикарную дыру на своей сутане. Подол был безнадежно испорчен. На вечернее мероприятие уже не пойдешь. Конечно, у отца Рене была запасная сутана, и не одна. Еще месяц назад, готовясь к рукоположению, он заказал себе сразу три - на все случаи жизни. Но никак не ожидал, что какая-нибудь пригодится ему так рано.
Первая была повседневной. Она и порвалась. Поделом - нечего сигать через ограду, как мальчишка. И не мальчишка уже вовсе - почти тридцать. Какой кошмар...
Вторая была дорожной, короткой - всего лишь до колена.
Третья была парадной. Он только что снял ее, чтобы отправиться в "Рыжую лисицу". Хорошо, что догадался.
Рене со злостью рванул ткань, окончательно обрывая подол.
Ладно. Будет вторая дорожная. Как предупредил его отец де Брессе, ему предстоит служить при коллегии. И много ездить по делам Ордена.
Но как быть тогда с повседневной?
Кусая губы от досады и злости на собственную неловкость, Рене вернулся к себе в келью. Открыл небольшую шкатулку, инкрустированную перламутром. Достал кошелек со своим невеликим денежным запасом.
Сто пистолей. Все, что у него есть - на неопределенный срок.
Ладно, придется потратить часть. И не ходить в трактирчик. Куда благоразумнее немедленно отправиться к портному и сделать заказ...
Хозяин «Рыжий лисицы» был добрым католиком – случай среди трактирщиков весьма редкий. Служение вере выражалось не только в перечислении молитв, но и в меню, что хотя и наносило урон кошельку этого богобоязненного человека, но неизменно шло на пользу его душе.
Поэтому, подойдя к трактиру, четверо преподобных отцов не почуяли запахов жарящихся окороков и тушеных куриных крылышек сдобренных оливковым соусом.
- Сегодня не наш день, - скорбно сказал отец Антуан под громкий аккомпанимет проголодавшегося желудка. Его товарищи молча возвели глаза к небу.
- Однако... я слыхал, что в «Жареном кабане» подают омлет с тушеными ребрышками и холодные мясные закуски в любой день недели, - безразличным голосом заметил отец Этьен.
- Да-да, мне тоже об этом известно, - оживился отец Антуан. – И, кажется, это не так уж далеко от Святой Обители.
- Совсем недалеко, - подтвердит отец Этьен. - После этого немногословного замечания, святые отцы договорились оставить у хозяина «Лисицы» весточку для запоздавшего Рене с сообщением, где их можно найти, и повинуясь, зову своих желудов направились в «Жареного кабана».
В этом трактире все уже было готово для успешного грехопадения. На вертеле в камине вращался целый окорок, жир с которого капал прямо в огонь; в большой сковородке аппетитно шипела яичница с салом, а бочонок с вином щедро оделял посетителей своим содержимым.
Преподобные отцы почувствовали легкое головокружение и поспешили усесться за столик у стены.
Благоразумнее было пойти не куда-нибудь, а в мастерскую, которая располагалась прямо на территории коллегии. Там и сделали бы быстро, и взяли бы недорого.
Но аббат д`Эрбле, несмотря на всю свою внешнюю скромность, был человеком с весьма утонченным вкусом. Каждый день ощущать прикосновение к коже довольно грубой, пусть и добротной шерсти... фи! Теперь он мог позволить себе чуть-чуть отступить от канонов.
Теперь он имел право на некую независимость.
И потому отец Рене отправился в мастерскую Батиста Демуля. Причем в светском платье, чтобы не привлекать к себе особого внимания. И нахлобучив на голову длиннополую шляпу - наплевать на жару, его прическа нынче может привлечь к себе излишнее внимание: волосы совершенно не завиты, к тому же на макушке напрочь срезаны несколько прядей.
Его счастье - улицы точно вымерли. Никто не обращал внимания на худошавого прохожего, который быстро шагал куда-то по своим делам. Потому Рене без проблем добрался до нужного места.
Господин Демуль сам принял клиента. Уяснив задачу, он быстренько свистнул помощников, и уже через пять минут два мальчишки-подмастерья снимали с аббата мерки.
- Ткань? - с любезной вкрадчивостью осведомился господин Демуль. Его интонация
явственно свидетельствовала, что возможны варианты.
Рене отлично знал, что следовало бы ответить. И господин Демуль знал. Но оба выдерживали паузу.
Пауза затянулась. Щеки новоиспеченного аббата покрылись легким румянцем. Господин Демуль с самым равнодушным видом наблюдал за внутренней борьбой, происходившей в душе заказчика. Он правильно оценил молодого человека - тот был слишком хорош собой, чтобы не знать о своей внешней привлекательности. Стало быть, был склонен хотя бы немного нарушить каноны, предписанные Святой Церковью, и выбрать вместо грубой шерсти тонкую... да и сукно могло быть разным.
- Сукно... - неуверенно произнес молодой аббат.
Господин Демуль напрягся.
И тут появился ангел. То есть госпожа Демуль - прелестная блондинка самых приятных форм, с личиком свежим и розовым, как весенние цветы. Господин Демуль бросил на жену быстрый взгляд. Та поняла - и бросилась помогать супругу.
- Английское сукно, не так ли, ваше преподобие? - нежным голоском пропела она.
"Его преподобие" покраснело до корней волос и скромно опустило длинные шелковистые ресницы.
- Да... английское сукно... - губы выдохнули это почти помимо воли. Но на аббата смотрела хорошенькая женщина. Аббат понимал, что английское сукно - то, что надо.
Госпожа Демуль взяла инициативу в свои руки. В буквальном слысле этого слова. Сделала замечание мальчишке-подмастерью, вырвала у него из рук измерительную ленту, и сама принялась снимать мерки, диктуя второму мальчишке точные цифры.
- Сутана летняя, не стоит делать ее слишком просторной... - ворковала молодая женщина. - У вашего преподобия красивая фигура, стесняться нечего. И вряд ли у вас когда-нибудь появится брюшко, как у моего дорогого Батиста.
"Дорогой Бастист" выразительно крякнул.
- Длина... пусть будет по щиколотку, не правда ли? Даже чуть повыше, чтобы было удобно ходить. Так, ваше преподобие?
Это было уже нахальством. Английское тонкое сукно и длина на ладонь выше положенной.
Но аббат знал, что именно эта длина пойдет ему необычайно.
У аббата были безупречно стройные ноги. И очень изящные лодыжки.
Рене снова кивнул. Сам не понимая уже, что делает. На него смотрела прехорошенькая женщина... смотрела с восхищением. Давно на него так не смотрели. Точнее - он не позволял себе замечать такие взгляды. Он был строг к себе. Монашеские обеты были немногим лучше священнических.
Не прошло и четверти часа, как хоязйка и клиент оговорили все условия. Но финальный удар Рене предположить не мог.
Госпожа Демуль исчезла, чтобы вернуться с воротничком и отрезом ткани.
- Вот... - пропела она, подводя его преподобие к большому венецианскому зеркалу. - Такая будет ткань... и у меня совершенно случайно есть подходящий воротничок.
"Подходящий воротничок" был как раз то, что надо для человека с тонким вкусом и средствами. Не кичливый. Строгий. Вроде как и не нарушающий канонов.
Но опытный глаз тотчас бы оценил по достоинству изящество отделки - тончайшее шитье белым шелком по белому шелку. Оценил бы качество ткани. Наконец, оценил бы, насколько удачно холодный оттенок подчеркивает цвет кожи господина аббата, цвет его глаз и пепельный тон волос.
Устоять было невозможно.
- Сколько я должен? - Рене поспешно отвел глаза от своего отражения.
- Так понимаю, все должно быть готово... скажем, завтра днем?

0

3

Срок был соблазнителен.
Госпожа Дюмулен - тоже. От ее волос пахло отваром из ромашки и еще чем-то
приятным... женским, дивным, полузабытым. Аромат сводил с ума и заставлял думать о запретном...
Потому через пять минут сделка была совершена.
Сутана обошлась господину аббату в три раза дороже, чем могла бы. Кошелек полегчал, причем ощутимо.
Новое платье было явным нарушением только что принесенного обета личной бедности.
Оно никак не соответствовало образу бедного аббата, коим Рене, в сущности, и являлся.
Но оно ему было к лицу.
Существенный аргумент в пользу нарушения запрета, если вам только-только стукнуло двадцать девять лет, вы дворянин, к тому же недопустимо хороши собой для духовного лица и на вас с нескрываемым интересом смотрит прелестная женщина...
Дав себе обещание после торжественного ужина всю ночь простоять на коленях в покаянии за содеянное, Рене попрощался с владельцами мастерской и помчался во весь дух в сторону "Рыжей лисицы".
Там его ждала записка, в которой друзья указывали, где их искать...
Рене прочитал записку, которую ему вручил трактирщик и поспешил в “Жареного кабана». Там он встретил своих товарищей и уселся на свободный стул с правого края стола.
- Чем же вам не угодила «Рыжая лисица»? - осведомился молодой аббат.
- Рене, вы видели физиономию того трактирщика? Такая же постная, как и его блюда. Это соврешенно отбивает аппетит. В то время, как обед в обществе людей жизнерадостных неизменно идет на пользу. Взгляните как тут славно!
- Да, - согласился Рене, - просто замечательно.
Разнообразие посетителей и в самом деле приятно напоминало ему другие веселые пирушки, в которых он принимал участие, еще не удалившись от мирской жизни. То бы время, когда он и его товарищи служили на благо его величества Людовика XIII, а аббат Рене звался мушкетером Арамисом.
- Да простит Господь невинные пригрешения наши, - кротко промолвил отец Этьен, завершив непозволительно краткую благодарственную молитву, и опустил взгляд в тарелку.
Теперь настало время отдать дань вожделенным явствам и вину. И хотя, церковные порядки требовали сегодня вовсе отказаться от вина или же слегка подкрасить воду несколькими каплями животворящей влаги, святые отцы лишь слегка разбавляли вино водой, а то и пили просто так. Впрочем, в то время, как аббаты пустились во все тяжкие, Рене по обыкновению пил мало, и был весьма воздержан в пище. Он бы даже предпочел вновь отведать каких-нибудь постных блюд, дабы не усугублять совершенный им сегодня грех тщеславия. Однако трудно было удержаться, чтобы не испытать удовольствия при мысли о том, как вышитый воротничок будет оживлять скучную сутану. А также при том, что завтра днем нужно будет сходить за новым облачением и возножно вновь... Рене тряхнул головой, прогоняя совсем уж неприличиствующие священнику мысли. «Ne nos inducas in tentationem*”, - торопливо произнес про себя Рене.
Время шло, пора было возвращаться. В конце концов, всех пятерых ждал торжественный обед - в их честь. Потому часа через два веселая компания принялась собирать деньги для расчета с кабатчиком.
Рене отдал свою долю, и воспользовался моментом, чтобы выйти на улицу и пройти несколько шагов в одиночестве. В кабачке было невыносимо душно, от запаха вкусной еды после нескольких дней строгого поста мутило...
Темнело.
На дворе было уже совсем не жарко - нормальный летний вечер. С реки повеяло прохладным ветром.
И вдруг откуда-то - близко, очень близко, из соседнего переулка! - донесся отчаянный женский крик. Аббат д`Эрбле моментально превратился в солдата королевской гвардии -
кто-кто, а уж он мог отличить, когда женщина играет в беспомощность, а когда - ни о какой игре речи не идет. Так вот, в этом крике был неподдельный страх.
Тихое Нанси - не Париж. Но подвыпивших дуралеев, которые способны прижать к стенке богато одетую горожанку, и здесь можно сыскать без особого труда.
На свое счастье - и на счастье попавшей в беду дамы! - господин аббат был в светском платье. Так что шпага оказалась при нем.
А шпагой шевалье владел мастерски. И к тому же никто никогда не смел назвать его трусом.
Принятый сан должен был побудить его действовать словом, увещеванием, а не шпагой - но времени на словесные поединки не оставалось.
На пересечении переулка и соседней улочки стоял портшез. Некий молодчик вытягивал из него даму, которая была в бессознательном состоянии. Лунный свет упал на прелестное бледное лицо.
Защитить даму было некому - носильщики валялись на мостовой неподвижно, один из слуг был явно убит, другой пустился наутек.
А мерзавцев, напавших на знатную даму, оказалось трое.
Не нужно думать, что за духовными занятиями и бдениями в церкви бывший мушкетер забыл, как держать в руке клинок. Наука такого рода не забывается. Скажем более - пять раз в неделю Рене находил два часа на упражнения. Потому эфес привычно лег в ладонь.
Один из нападавших оглянулся - и тут же получил кулаком в лицо.
Второму вздумалось защититься. С ним пришлось немного повозиться, но в итоге он, коротко охнув, завалился на бок и скорчился на камнях.
Третий довольно резво пустился наутек. Пришлось догнать его и поучить галантному обращению с благородными людьми. Противник достался неудобный: рослый, мощный, предпочитающий силовые приемы. Да к тому же - левша. Шпага у него была куда длиннее и тяжелее. Разница между клинками ощущалась и изрядно мешала.
Но один выпад все же прошел. Верзила схватился за плечо. Не теряя времени, Рене дал ему кончиком башмака по коленной чашечке - спасибо за науку другу д`Артаньяну, который мастерски дрался не только руками, но и ногами! Верзила, судя по всему, не знал, что такое саватэ. И уж тем более не ожидал, что нарвется на опытного дуэлянта. Разумеется, он согнулся, не отнимая руку от раненного плеча. Туда и дорога - секундным делом было подскочить и завершить поединок коротким резким ударом эфесом по голове противника.
Убивать аббат не хотел.
В голове мелькнула насмешливая мысль о том, что и второй обет - смирения - оказался нарушен.
Но куда главнее было то, что нарушен не напрасно.
Незнакомка лежала там, где ее оставили: наполовину в портшезе, наполовину - на мостовой. Она так и не пришла в себя.
В кармашке ее плаща обнаружился флакончик с нюхательной солью. Он был незамедлительно пущен в дело.
Молодая женщина - пожалуй, ровесница самому Рене - открыла глаза.
Огромные зеленые глаза.
Вздохнула.
Медленно провела рукой по капюшону плаща. Затем - по лицу, словно что-то припоминая.
И только потом посмотрела на своего спасителя.
- Я обязана вам жизнью и честью, сударь.
Рене узнал и лицо, и голос.
Даму звали Елизавета Коммерси. Одна из знатнейших дам провинции. И, несомненно, одна из пятерки первых красавиц.
Поскольку слуги были убиты, а дама нуждалась в защите, пришлось проводить ее до
особняка. Путь занял не менее получаса - мадам Елизавета еле шла, и ее приходилось скорее нести, чем подерживать за локоть.
За эти полчаса молодые люди успели слишком много раз посмотреть друг другу в глаза, чтобы расстаться просто так.
Потому мадам Елизавета, уже открывая дверь, ведущую в сад, примыкающий к отелю Коммерси, оставила в руке своего спасителя маленький ключик - от калитки.
- Вот мои окна. Возвращайтесь после двух часов ночи. Непременно возвращайтесь.
Обожгла губы аббата поцелуем - и скрылась.
...В половине второго ночи, когда торжественный ужин подходил к концу, аббата д`Эрбле подозвал к себе отец де Брессе. Ректор коллегии.
Они незаметно покинули общий зал, и прошли во внешнюю галерею, окружавшую второй этаж здания.
- Вы теперь не только духовное лицо. Вы не должны забывать, что отныне связаны с Орденом очень тесно. Вы - духовный коадьютер, Рене. Это честь.
Наклон головы: при разговоре со старшим по званию младший слушает, а не говорит.
- Я даю вам первое задание.
От заданий не отказываются.
- Вы немедленно отправляетесь по адресу, который указан на этом листке. Забираете письма, которые вам дадут, когда вы покажете хозяйке дома вот это кольцо.
Кольцо аккуратно укладывается в потайной карман сутаны.
- Отвозите конверт в Форбах, отцу Лами. Вы его знаете. И немедленно возвращаетесь назад. Ответа ждать не надо.
Благословляющий жест.
Приказание получено - приказание должно быть исполнено в соответствии с инструкциями.
- Мне можно переодеться?
- Да, лучше, если вы будете в светском платье.
Разговор закончен.
Записку Рене развернул у себя в келье.
"Отель Коммерси, спросить мадам Елизавету".
Это была судьба.
Так как ошибки быть не могло, и Рене надлежало передать кольцо спасенной им даме, он решил прибыть в отель именно тем путем, каким его ждали.
Отворив калитку ключом, который заранее вручила ему госпожа де Коммерси, Рене пересек сад и оказался под окнами Елизаветы. Вблизи он смог разглядеть, что в комнате горит приглушенный свет. Но окна были плотно закрыты, хотя до двух часов ночи оставалось совсем немного времени. Близ стены не росло не одного подходящего дерева, забравшись на которое, можно бы было оповестить даму о своем прибытии.
Рене размышлял об этом, не зная, что у мадам де Коммерси заготовлен более романтический способ встречи для ночного гостя. Ровно в два часа окно почти бесшумно отворилось, и вниз с тихим шелестом опустилась веревочная лестница. Нелолго думая, Рене поставил ногу на переднюю перекладину, а затем проворно вскарабкался вверх по лестнице. Здесь стоит заметить, что подобные упражнения были хорошо знакомы молодому аббату, но так как обстоятельства, при которых, ему приходилось эти упражнения выполнять не относятся к нашему повествованию, мы лишь упомянем о них, не вдаваясь в подробности.
Добравшись до самого окна, Рене оказался в небольшой, изящно убранной комнате, которая судя по всему являлась спальней госпожи де Коммерси.
- Вы пришли, шевалье! – радостно воскликнула Елизавета, увидев своего спасителя.
Из этого возгласа читатель может заключить, что мамам Елизавета сомневалась в том, что храбрый незнакомец явится в назначенный срок, но на самом деле она была совершенно уверена в их скорой встрече. Выданный ее на прощание аванс в виде поцелуя Елизавета
считала самой прочной гарантией ночного свидания. Испуг ее скоро прошел, и Елизавета стала думать о недавнем нападении почти как о «счастливой случайности», которая свела ее с храбрым молодым человеком. Она уже не сомневалась, что этот молодой дворянин, во внешности которого совершенно сочетались природное изящество и мужественность, - военный, прославивший себя не одним славным подвигом.
- Да сударыня, - ответил Рене, разглядывая полутемную, уютную комнату. - Счастлив убедиться, что с вами все в порядке.
- Разумеется, шевалье. И этим я обязана вам. Я рада, что вы пришли, и я могу поближе похнакомиться со своим спасителем.
- Я пришел... мое дело... – сказал Рене вспомнив вдруг о кольце. Однако, взгляд Елизаветы, устремленный на него, не позволил Рене закончить его мысль. Этот взгляд так хорошо знакомый мушкетеру Арамису почти позабылся аббату д’Эрбле. В ее зеленых глазах была и нежность, и страсть, и едва заметное ожидание. Отблески свечи золотились на ее свободно уложенных локанах.
Мадам Елизавета была слишком красива. Аббат д'Эрбле был в последнее время слишком благочестив.
В комнате еще некоторое время распространялся аромат погашенных свеч.
Рене по привычке проснулся с рассветом. Елизавета спала, положив голову ему на плечо. И тут его словно молнией ударила мысль: «Кольцо»!
Говорить о поручении Ордена с женщиной, которая еще не вполне очнулась от ночи любви - это весьма интересное занятие.
Особенно если женщина норовит приложить к вашим губам свой маленький прелестный пальчик и самым нежным тоном сказать: "Тсссс!". А затем - перейти к действиям, весьма далеким от политики.
Пришлось проявить некоторую настойчивость и отстраниться.
Еще четверть часа ушла на уговоры: "Дорогая моя, я должен сказать вам нечто важное..." - мадам Елизавета ничего и слушать не хотела.
Но когда услышала - онемела. Устремила на аббата долгий пристальный взгляд, в котором не было уже ни капли томной влажности. Была настороженность, легкая толика изумления и... пожалуй, с таким выражением на лице оценивают человека, который доказал, что с ним придется считаться. Рене почудилось, что к этому была примешана еще и жалость...
- Ну что ж... - красавица легко спрыгнула с кровати, подошла к туалетному столику, на котором стояла большая шкатулка. Открыла ее ключиком, немного пошуршала бумагами. Вынула маленький, аккуратный конверт. - Вот то, за чем вы пришли, сударь. Кольцо оставьте себе, оно вам еще пригодится.
Рене взял конверт. Женщина вцепилась в его плечи, притянула к себе. Глаза ее вновь туманились страстью.
- Останься... прошу - еще немного...
Уступить было так легко.
Но неожиданно аббат вспомнил фразу "немедленно возвращайтесь назад". Значит, поручение имеет некие ограничения по времени. Принесший три обета и претендующий на принесение четвертого не должен ставить свои слабости выше общих интересов! Все, что с ним происходит, слишком напоминает испытание!
Ах, господа иезуиты! Ах, какой спектакль для проверки лояльности нового духовного коадьютера! Даже если вся цепочка событий оказалась случайными совпадениями - подстраховаться не мешает.
- Не могу. Потом. Если позовете. Сейчас - никак...
...То, что интуиция его не подвела, доказала встреча с ректором после возвращения. Поручение было выполнено в срок: письма переданы по назначению, а в качестве ответа послано не бумажное послание - другой перстень. И несколько слов для устной передачи.

0

4

Мадам Елизавета также сыграла отведенную ей роль: о чем она говорила со своими покровителями, осталось тайной, но, видимо, ее отзыв был достаточно лестным для молодого священника.
Увидев своего воспитанника в новой сутане с щегольским воротником, преподобный де Брессе не смог сдержать улыбку.
- Кажется, вы вложили некие средства в свое облачение?
Рене поклонился с самым покаянным видом.
- Выглядите весьма недурно... Настолько недурно, что я подумываю о том, чтобы сделать вас своим личным секретарем, Рене. Вакансий пока нет, в миссионерский отдел провинции я вас отдавать не намерен, отсылать куда-то в иное место - тоже.
Должность личного секретаря! Рене задохнулся от волнения. Это было куда выше, чем он ожидал... то есть ожидал именно этого, но несколько позже.
- Ваша должность будет хлопотной. Я веду обширную переписку. Вам придется следить за ней, исполнять обязанности переводчика. Вы знаете испанский?
- Да.
- Еще?
- Латынь, немецкий, польский, шведский, немного - английский.
- Этого достаточно. Ваш почерк я знаю, он меня вполне устраивает. Как и прочие ваши качества. Не стану скрывать - возможно, что вы часто будете уезжать из Нанси. И эти поездки будут связаны с риском.
- Я солдат, мне не привыкать смотреть в лицо опасности.
Ректор снова улыбнулся.
- Все мы солдаты... солдаты войска Христова... Что ж. Отдыхайте. Завтра в девять утра приступите к своим занятиям. И вот еще. Вам велели передать.
В руках молодого священника оказался небольшой бархатный мешочек.

В мешочке обнаружились два ключа и записка: "Возвращайтесь когда захотите".
Подпись была совершенно излишней роскошью.

История вторая, повествующая о пикардийском гостеприимстве

Аббат д`Эрбле возвращался из поездки.
Собственно, это была первая настоящая поездка по делам – две недели отлучки, несколько городов. Вкус тайны, который присутствовал в каждом сказанном слове. И почти по-мальчишески наивное опьянение властью, которую он получил. Личная власть была невеликой, можно сказать – совсем никакой. Но зато велик был Орден. Имена, которые приходилось упоминать, заставляли местных агентов бледнеть и подобострастно склоняться перед посланцем всемогущего Ордена иезуитов.
Как было не вспомнить события не столь давние, когда компания мушкетеров его величества зачастую путешествовала, не имея достаточно денег, чтобы оплатить ночлег в придорожном трактирчике! Они находили стог сена, сарай, симпатичную полянку в ближайшей роще, укрывались плащами, ели простой крестьянский хлеб – и были счастливы. Потому что были вместе.
И чем дальше, тем больше Рене д`Эрбле, которого в те счастливые имена называли Арамисом, убеждался в ценности былой дружбы. Пожалуй, он жалел о своем решении уйти из полка… но это было не решение. Он ввязался в чужую игру, большую серьезную игру – и его счастье, что отцы иезуиты выручили его в критический момент. Он просто исчез. Ради собственной и чужой безопасности он не имел права даже в письме открыть свое местонахождение. Ему было дано разрешение только написать рапорт об отставке, который верный человек отвез в Париж.
Впрочем, нет. Он написал Атосу и указал свой временный адрес. От Атоса пришло одно-единственное письмо, причем не сразу. Год назад, осенью 1632 года Атос ответил старому другу. Граф де Ла Фер оставил службу и поселился в своем поместье.
Рене догадывался, что Портос, женившийся на своей состоятельной возлюбленной,
наверняка не покидал пределы поместья. Достойный великан всегда не скрывал, что ему по душе покой и уют. Теперь он обрел свое мирное счастье и не считает каждое су.
Лишь только д`Артаньян наверняка продолжает носить лазоревый плащ с лилиями. Быть солдатом, вечным скитальцем без гроша в кармане – это удел немногих. Что ж, нынешняя жизнь господина Арамиса мало чем отличается от солдатской. Разве что на нем не плащ, а сутана, шпага привычно не оттягивает левый бок – ее заменил длинный острый кинжал, спрятанный под плащом. Да еще у аббата д`Эрбле были какие-никакие деньги. Ночевал он в гостиницах, не обращая внимания на спартанские условия. Иногда перепадали подарки судьбы в виде ночлега на мягкой чистой кровати в каком-нибудь замке. На душе становилось хорошо от мысли о том, что он теперь волен передвигаться куда захочет – история, из-за участия в которой он три года безвылазно просидел в Нанси, в стенах коллегии, постепенно забылась.
Чувствовать себя птицей, у которой вновь есть крылья – чувство, не сравнимое ни с чем.
На сей раз аббат д`Эрбле ехал в сторону Нуайона, и ветерок трепал темно-фиолетовый плащ за его плечами. Лошадь, которую молодой человек выбрал для путешествия, отлично чувствовала радостное настроение хозяина, и давно просилась перейти с шага на галоп.
Рене не выдержал в тот момент, когда на дороге показались две милые крестьяночки. Обе с откровенным восхищением засмотрелись на красивого всадника - и аббат, почувствовавший себя мушкетером, дал шпоры лошади. Скакун, заржав, рванулся вперед. Он пронесся мимо девушек, помчался дальше.
Аббат позволил себе такое мальчишество, как смех без причины. Просто он был молод, чувствовал себя полным сил и энергии, день так замечательно начался, сияло солнце…
Пикардия была куда более ласковой и солнечной землей, чем Лотарингия. Зелень придорожных рощ и лощин радовала глаз своей пышностью и насыщенным цветом. Ни угрюмых замшелых валунов, ни ощущения строгости. Напротив – все живо, ярко, сочно. Здесь была иной не только природа, но и люди. Они умели улыбаться, умели радоваться.
Никто никуда не гнал ни человека, ни коня – они сами были рады скорости.
Радость прервалась неожиданно. То ли солнце напекло темные локоны аббата, то ли он слишком мало спал нынче ночью, стремясь преодолеть как можно большее расстояние – но у Рене вдруг потемнело в глазах. Он машинально натянул поводья – бесполезно. Благородное животное лишь всхрапнуло… и вознамерилось направиться напролом, через лес.
Последнее, что увидел аббат – это то, что прямо на пути растет огромный вяз.
Потом наступила темнота беспамятства.
По дороге неспешно двигалась карета, взбивая невысоко над землей облачко сероватой пыли. Внешнее убранство кареты обличало в ее владельце любовь к роскоши, а также некоторую склонность выставлять эту роскошь напоказ. Чуть позади верхом на крепком коне следовал молодой мужчина, слегка полноватый, с открытым румяным лицом и взглядом умиротворенным и вполне довольным жизнью.
В карете ехали двое – могучего телосложения мужчина, настоящий красавец, которому было лишь немногим за тридцать; и уже далеко не первой молодости дама с приятным, хотя и несколько чопорным выражением лица, и довольно суховатой фигурой. Человек давно женатый мог бы безошибочно определить, что эти двое – супруги, уже перешагнувшие новизну своего брака, но сохоранившие дружеские и даже нежные отношение.
Человек, следующий за каретой, молодой пикардиец, был их самым верным слугой. Ему уже не раз приходилось с честью доказать свою преданность и, благодаря этим заслугам, он возвысился в неособо хлопотную, но почетную должность управляющего. Он сопровождал своих хозяев, которые возвращались домой из церкви, а так как путь был довольно скучный, пикардиец развлекал себя тем, что попросту глазел по сторонам. С одной стороны это развлечение может показаться совершенно бессмысленным, но, если у
вас нет иных способов скоротать в дороге время, то прибегнуть к этому средству вовсе не будет зазорным.
Так, рассматривая деревья за неимением иного пейзажа, он обратил внимание на красивую лошадь с седлом и сбруей, но без всадника. Животное, казалось просто прогуливалось само по себе, иногда опуская голову к земле и встряхивая гривой. Заинтересовавшись этим необычным явлением, пикардиец свернул с дороги и направил своего коня в сторону леса. Очевидно какие-то обстаятельства заставили его там спешиться, а затем он резво, несмотря на полноту вскочил в седло и во весь отпор принялся догонять карету.
- Ах, монсеньер, соблаговолите остановиться! – быстро поравнявшись с окнами кареты воскликнул пикардиец.
- В чем дело, Мустон? – удивленно пробасил голос изнутри. Двеца кареты отворилась и на дорогу спрыгнул щегольски одетый господин.
- Простите, господин дю Валлон, но там у старого вяза лежит без сознания челоек, его, должно быть сбросила лошадь.
- Все верно, Мустон. Мой долг дворянина оказать помощь этому незнакомцу, - важно изрек господин дю Валлон.
- Боюсь, сударь, этот человек вам хорошо знаком.
- Неужто кто-то из наших соседей?
- Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, что это... господин Арамис!
- Арамис?!
С лица месье дю Валлона вмиг изчесли остатки беззаботности. Он склонился к окошку кареты:
- Госпожа дю Валлон, я прошу вас подождать меня немного здесь вместе с Анри. – И не вдаваясь в более подробные объяснения он оставил супругу на попечение кучера и торопливо проследовал за Мустоном.
Чуть в стороне от дороги они обнаружили человека, лежащего бод польшим вязом. Он лежал в неудобной позе, на спине, со странно подвернутой правой ногой. След запекшийся крови на виске терялся в темных спутанных кудрях. Размытая земля после недавней грозы в тени дерева еще не успела как следует подсохнуть, поэтому, одежда, руки в перчатках и бледное лицо молодого человека были испачканы грязью. Не смотря на это, господин дю Валлон сразу же узнал в этом человеке своего старого друга.
С радостью, убедившись, что его друг жив, он обратился к пикардийцу:
- Я сейчас отнесу господина Арамиса в карету, и мы поедем домой, а ты, Мушкетон, скачи вперед, в Валлон, предупреди лекаря и вели приготовить самую лучшую комнату для моего друга. – господин дю Валлон старался говорить спокойно, но то, что он назвал своего управляющего менее звучным, но более привычным именем свидетельствовало о большом волнении.
Мушкетон умчался выполнять поручение, а дю Валлон, легко подняв раненого с земли понес его к карете.
...Ангелы небесные почему-то обсуждали цены на зерно нынешней осенью. Их крайне заботило то обстоятельство, что овес подорожал.
Ангелов было двое. Рене их не видел, но слышал. И еще он искренне удивлялся, что ангелы не спешат назвать его по имени. Может быть, он вообще застрял где-то по дороге не то в рай, не то в ад?
Голова слегка кружилась, тело было легким, почти невесомым.
- Жанна, положи ему новую тряпочку на лоб. Ах, бедняжка…
Лба коснулось что-то приятно прохладное.
- Вы уже вызвали доктора?
У второго ангела были маленькие пухлые ручки. И звонкий девичий голосок. Воображение почему-то само дорисовало пшеничного цвета волосы и россыпь веснушек на слегка вздернутом носике. Какая чушь! У ангелов не бывает веснушек! Но почему он
так ясно видит, что они есть? И глаза у ангела цвета неспелого крыжовника…
- Сударыня, он, кажется, приходит в себя!
Изображение проявлялось с поразительной быстротой. Вот белый потолок с лепниной. Вот резные столбики кровати и роскошный балдахин. Вот золоченый шнур, который закрепляет полог на деревянной основе.
А вот лицо. Не ангела. Вполне человеческое лицо рыженькой девчонки не старше восемнадцати лет. Девчонка явно камеристка своей госпожи. Какие милые ямочки на румяных щеках. И взор, полный невинного лукавства.
Рене попытался улыбнуться. У него почти получилось.
- Как вы себя чувствуете, святой отец?
Другой голос, другое лицо. Лицо женщины, давно перешагнувшей уже границы молодости. Но тонкие, острые черты сохранили некую гармонию и приятность. Пожалуй, лет пятнадцать назад эта женщина была очень красива, если и сейчас продолжает оставаться привлекательной.
Святой отец… к кому это она обращается? Он так плох, что позвали священника?
- Святой отец, вы меня слышите?
За спиной у чопорной дамы в чепце еле слышно прыснула в кулачок служанка. Она-то видела, что Рене попытался улыбнуться.
- Да.
В висках застучала кровь. Неприятное ощущение.
Комната и лица вновь поплыли перед глазами. И он снова потерял сознание. Вовремя: явился лекарь, который тотчас определил, что его неожиданный пациент получил легкое сотрясение мозга и пару вывихов: вправлять пришлось правую ногу и кисть правой руки. Царапина на виске оказалась кровоточивой, болезненной, но не опасной. Так же почти с уверенностью можно было сказать, что молодой человек получил легкое сотрясение мозга.
- Две недели полного покоя! – строго сказал эскулап, покидая дом.
Женщины поспешно закивали головами. Признаться, не так часто в поместье Валлон бывали гости. Так что стоило порадоваться тому, что ближайшие две недели скучно не будет...
Второй раз господин аббат пришел в себя уже вечером.
Рядом кто-то пыхтел и покашливал в сторону. Судя по звукам - кто-то большой и сильный.
Рене открыл глаза – теперь уже осознанно, отдавая себе полный отчет в своих действиях.
Нет, ему не почудилось: косые лучи закатного солнца на золоченой лепнине, золоченый шнур балдахина, резные столбики работы искусного краснодеревщика.
Но удивительней всего было то, что Рене знал человека, который сидел у его кровати с бокалом вина в руках.
Удивление было настолько сильным, что господин аббат даже привстал:
- Портос?!
Великан едва не уронил свой бокал на кровать.
- Арамис, друг мой, вы в порядке?
- Вполне, только не совсем понимаю, как здесь оказался!
- Как вы здесь оказались? Да черт возьми, где вы могли оказаться, если ехали по дороге, которая ведет прямо к моему замку?
- Вашему замку?
- Почему бы у меня не быть замку? – горделиво ответил Портос, покручивая усы: по-прежнему пышные и тщательно завитые.
- Вы говорили про небольшое имение.
- Это Атос говорил про небольшое имение. А у меня, мой друг, сами понимаете – у меня не может быть небольшого имения. Такому человеку, как я, нужен простор и размах. Я всегда мечтал о сельском домике и мирной жизни, но средства позволили мне приобрести нечто получше. Встанете с постели – я непременно устрою вам прогулку по окрестностям!
- Разве я не могу встать?
- Не можете. У вас вывих, мой друг… да-да, не огорчайтесь. Я по себе знаю, что это пройдет через две недели. У вас нет необходимости беспокоиться об оплате и о пропитании, как это делали мы с Мустоном… помните, в Шантильи?
- Мустоном?
- О, да. Мушкетон по-прежнему служит у меня. Но я предпочитаю называть его по-домашнему. Госпожа дю Валлон не любит, когда при ней поминают что-то военное.
- Госпожа дю Валлон?
- Ну да. Вы забыли, что я женат?
Кажется, Портос немного обиделся. Пришлось срочно исправлять положение.
- О, нет! Как же я мог забыть, что вы счастливый муж богатой особы с положением в обществе!
- Так вы ехали ко мне? – Портос просиял. – Специально ко мне?
- У вас есть сомнения?
- Нет, поскольку этой дорогой можно проехать только ко мне. Вас, верно, неправильно проинформировали. Вы лежали как раз на развилке. Левая дорога привела бы вас совсем не туда. И почему вы не предупредили меня письмом?
- Я хотел сделать вам сюрприз…
Рене решил, что выяснять, остались ли при нем бумаги, которые он вез в Нанси, несколько преждевременно. В гости – так в гости.
Чуть позже состоялось официальное представление гостя хозяйке дома. Портос был бы рад, если бы этого действа удалось избежать. Его смущение было понятно: он представлял свою будущую супругу как знатную даму, состоятельную красавицу, и никто, кроме д`Артаньяна, не смог бы уличить его во вранье.
Смущение вызывал и тот факт, что госпожа дю Валлон неоднократно ругала былых полковых товарищей своего мужа. По ее глубокому убеждению, они заставляли бедняжку Портоса вести неправедный образ жизни… и излишне рисковать своим драгоценным здоровьем ради сомнительных целей. К тому же они – в смысле друзья - были не против пожить за чужой счет. Последний вывод г-жа дю Валлон сделала самостоятельно, на одном лишь основании рассказов мужа. Не стоит ее обвинять в неблаговидных намерениях – каждый из нас слышит в чужих словах только то, что его лично интересует, и толкует смысл по-своему. Г-жа дю Валлон не любила потрясений и достаточно прожила со скрягой-мужем, чтобы ценить свое нынешнее размеренное существование.
От фиолетового платья хозяйки поместья едва уловимо пахло нафталином – такой запах издают вещи, которые долго провисели в шкафу или пролежали в сундуке.
- Дорогая, это…
И Портос запнулся. Сказать «Арамис» было немыслимо – г-жа дю Валлон отлично знала это прозвище. А настоящего имени друга Портос не знал.
- Д`Эрбле. Аббат или шевалье – как вам будет угодно, сударыня! – Арамис, преодолев головокружение, приподнялся и коснулся губами протянутой ему руки бывшей прокурорши.
Портос покраснел.
Госпожа дю Валлон милостиво улыбнулась.
- А можно ли узнать ваше имя, святой отец?
На сей раз покраснел Арамис – по привычке. Он не ожидал, что и эта сухощавая, чопорная дама пожелает узнать его имя. Обычно на это претендовали особы помоложе…

0

5

- Рене, сударыня. Просто Рене.
- Можете называть меня Мари-Клоретта! – слегка жеманясь, заявила г-жа дю Валлон. Эти ее слова привели Портоса в состояние полного замешательства – он никогда не видел, чтобы его грозная супруга позволяла кому-то сразу же нарушить субординацию. Он и сам-то узнал, как зовут супругу г-на Кокнара только на второй месяц знакомства – да и то потому, что прочитал ее имя на молитвеннике. – И чувствуйте себя как дома, святой отец.
Арамис едва удерживался, чтобы не расхохотаться. Но увидев, как набычился Портос, поспешил разрядить ситуацию:
- Я крайне благодарен вам за помощь, сударыня. Но не менее я признателен вашему мужу…
- О, да! Именно он нашел вас. Да, моя лапочка?
- Конечно, мое солнышко.
Эта сцена, какой бы краткой она не была, ясно показывала, кто хозяин в доме. Кроткий, как овечка, Портос – на это стоило посмотреть. И Арамис смотрел во все глаза, кусая губы, чтобы не рассмеяться.
Бывшая прокурорша взялась кормить больного бульоном, который сварила собственноручно. Портос шумно вздыхал, Арамис ел. Веснушчатая камеристка, стоявшая в дверях, хихикала.
Идиллия продолжалась до глубокой темноты. Нетрудно догадаться, что друзья чувствовали настоятельную потребность поговорить о том, о сем, но при г-же дю Валлон это было невозможно. Она, как всякая женщина, взяла на себя труд определять, о чем и сколько будут говорить мужчины.
Наконец, больного решено было оставить одного – отдыхать.
Тишину Рене воспринял как величайший дар Господа…
Ночь прошла спокойно, без тревожных сновидений и нудной боли в поврежденой руке. Рене проснулся только около девяти часов утра, так как по настоянию хозяйки дома, считавшей, что сон – лучший лекарь его никто не будил.
Уторо в отличие от безмятежной ночи принесло свои заботы.
Во-первых, Рене вновь вспомнил о письмах, которые по распоряжению Ордена должен был доставить в Нуази. Нельзя сказать, что его сильно волновала судьба писем, они ведь были при нем и скорее всего никуда деться не могли. Но для большего спокойствия необходимо было деликатно разузнать об этом у Портоса или, быть может, даже у Мушкетона.
Вторая забота была куда более прозаична и к Ордену не имела ни малейшего отношения. Дело в том, что проснувшись, Рене обнаружил в своей внешности досадный изъян. На правой стороне лица, ближе к виску появился довольно заметный кровоподтек. Возможно, он был уже и вчера, но в круговерте разговоров и лечебных процедур святой отец просто не обратил на него внимания. Можно было скрыть синяк, якобы небрежно склонив голову на правую ладонь. Но правая рука в таком положении начинала сильно болеть, а прикрываться левой рукой и вовсе было неудобно. В конце концов, Рене решил поступить как и подобает служителю церкви, то есть смириться.
Чуть погодя одиночество абббата д’Эрбле нарушило появление госпожи дю Валлон и самого хозяина дома. За госпожой дю Валлон следовала девушка, неся поднос с едой.
После утренних приветствий госпожа дю Валлон решительно уселась рядом с Рене и принялась кормить господина аббата завтраком. Особого аппитита Рене не испытывал, но под неумолимым оком госпожи дю Валлон пришлось съесть весь бульон с сухариками.
Однако, несмотря на продолжавшуюся семейную идиллию, Рене заметил, что эта заботливая дама чем-то обеспокоена, а Портос выглядит несколько растерянно. Он, очевидно тоже не мог догадаться, чем вызвано неудовольствие его супруги.
К полудню ситуация несколько прояснилась. Через приоткрытую дверь комнаты Рене услышал разговор тех самых «ангелочков», которые привиделись ему в полубеспамятстве.
- Хозяйка меня с утра бранила, ты ведь сама слышала, а что я такого сделала? – обиженно пожаловался девичий голосок.
- Успокойся, Шарлотта, ты ведь знаешь, что сегодня приезжает эта де Вилье, а госпожа ее терпеть не может, вот и злится по пустякам, - отозвался другой «ангелочек».
- И все равно несправедливо! Если эта дама положила глаз на господина дю Валлона, пусть сами разбираются, я-то тут при чем?
Из-за двери раздался громкий смешок.
- Да тише ты, Аннетт, разбудишь его преподобие!
- Не разбужу. Знаешь, что мне только что пришло в голову? Сегодня хозяйка может быть совершенно спокойна на счет своего супруга. Спорим, что... – тут разговор перешел на шепот, затем снова раздался громкий смех, и Рене так и не узнал, какую штуку собирается выкинуть госпожа де Вилье.
Вышеозначенная госпожа де Вилье и ее супруг приходились близкими соседями семейству Валлон. Господин дю Валлон и господин де Вилье иногда охотилиьс вместе и имели приятельские отношения. Господин де Вилье прослыл деловым человеком и то и дело разъезжал по провинциям, время от времени наведываясь в Париж. Его супруга скучала одна в поместье, и, поддерживая репутацию доброй соседки каждую вторую субботу наведывалась в визитом в Валлон. Во время таких визитов господин дю Валлон, сам того не подозревая, находился под бдительнейшем наблюдением своей супруги.
Дело в том, что госпожа дю Валлон относилась к этой даме, как относилась бы любая пятидясителетняя женщина, имеющая молодого красивого мужа, к женщине, которая лишь недавно разменяла третий десяток – то есть видела в ней соперницу.
Мадам де Вилье была в меру красива и в меру сообразительна. Но она умела занять месье дю Валлона беседой – то есть слушала что он говорит и время от времени вставляла одобрительные реплики.
В конце концов, госпожа дю Валлон покорялась неизбежности этих визитов и втречала гостью с внешним радушием, как и подобает гостеприимной хозяйке.
В этот раз, представляя соседке аббата д’Эрбле, госпожа дю Валлон испытывала тайную гордость. Теперь она могла показать, что среди старых друзей ее мужа есть не только отпетые головорезы, но и такие благочестивые молодые люди, как отец Рене. К тому же, рассказ об опасном произшествии с молодым человеком как бы отвлекал внимание мадам де Вилье от ее мужа.
Как бы то ни было, ни госпожа дю Валлон, ни сам Рене не заметили, что гостья, пожалуй слишком отвлеклась. В то время, как святой отец, уже не обращая внимания на боль в руке, старательно прикрывал синяк, а супруги пересказывали историю о несчастном случае, госпожа де Вилье вовсю разглядывала аббата, отмечая про себя и красоту лица, и изящество ладоней, и само природное обаяние господина д’Эрбле.
Однако, Рене, имел неосторожность не заметить сразу этого взгляда.
На следующее утро мадам дю Валлон была крайне удивлена, вновь увидев экипаж соседки у крыльца. Подобрав для скорости юбки, она помчалась искать своего супруга.
Супруг обнаружился в комнате гостя.
Мадам де Вилье тоже была там.
Брови мадам дю Валлон гневно дернулись. Она открыла было рот, чтобы высказать, наконец, этой нахалке все, что наболело... и тотчас закрыла.
Негоже устраивать сцены при посторонних. Тем более - при священнике.
Господину аббату вроде как было лучше, но в то же время он не выглядел ни радостным, ни довольным. Примерно те же чувства были написаны и на лице достойного г-на дю Валлона - только более явно. Это лицо г-жа дю Валлон умела читать как раскрытую книгу. На сей раз она прочла там нечто, приятное для себя: общество дамы явно тяготило мужчин, намеревавшихся, видимо, поговорить о своем.
Но мадам де Вилье старательно ничего не замечала. Она приехала под предлогом того, что у нее нашлось для господина аббата замечательное средство, которое мигом вылечивает любой синяк, и в данный момент одновременно занималась двумя делами: накладывала свое снадобье на висок молодого священника и вела благочестивую беседу.
- Могут ли грехи молодости помешать спасению в зрелом возрасте, ваше преподобие? Я спрашивала об этом у благочестивых отцов госпитальеров, у монахов-капуцинов, наконец, мой исповедник принадлежит к ордену францисканцев, и мы с ним также неоднократно говорили по этому поводу. Меня интересует ваше мнение.
по этому поводу. Меня интересует ваше мнение.
- Лично мое, мадам?
- Да, лично ваше.
- В Писании сказано, что человеку могут быть прощены все грехи, кроме хулы на Святого Духа. Разбойник получил прощение грехов на кресте, и Спаситель ясно сказал ему, что он будет нынче же с ним в раю. Стало быть, искреннее покаяние может покрыть грехи в любом возрасте. Безумства юности могут привести к падению в бездну - не спорю. Но есть и другие примеры. Хотя бы Блаженный Августин, который в юности предавался всем порокам, обычным для молодых людей. А потом на него снизошла благодать, и он стал праведником.
Портос тихо хихикнул.
- А вы в юности были грешником, святой отец? - тихим, грудным голосом спросила мадам де Вилье, как бы невзначай наклоняясь к кровати больного куда ниже положенного.
- Не отрицаю! - с легкой улыбкой на устах согласился аббат. И воздал глаза к потолку, чтобы не видеть слишком откровенное декольте своей лекарши.
- А теперь?
- Теперь, госпожа Луиза, я отдал все свои страсти Господу! - самым благочестивым тоном ответил Рене. - О, госпожа дю Валлон! Как я рад вас видеть, сударыня!
Г-жа де Вилье досадливо прикусила губку. Г-жа дю Валлон величественно вплыла в комнату.
- Ангел мой! - воскликнул крайне обрадованный Портос и поднялся с места, чтобы поцеловать супругу в щеку.
Появления хозяйки дома оказалось достаточно для того, чтобы гостья через четверть часа распрощалась, оставив указания, как именно пользоваться целебной мазью.
- Можно, я смою это? - морщась, спросил Арамис, когда они остались втроем.
- Не вздумайте. Луиза де Вилье утомит кого угодно, но ее управляющий отлично составляет всякие мази... это в самом деле целебно.
- Кажется, она будет приезжать сюда каждый день? - с самым грустным видом спросил сам себя Рене, глядя в окно. И тут же ответил с тяжелым вздохом. - Будет...

Он ошибся. Она начала приезжать по два раза на дню, и от гнева хозяйки ее спасало только то, что гостья каждый раз привозила весьма вкусные подарки для больного.
Так прошла целая неделя. Синяк на виске в самом деле бледнел на глазах.
Наряды гостьи становились все более и более кокетливыми.
Самым ужасным было то, что друзья никак не могли остаться вдвоем и без помех потолковать о том, о сем. При г-же дю Валлон немыслимо было удариться в воспоминания. При г-же де Вилье невозможно было вообще о чем-то говорить.
Портос жевал усы и хмурился.
Арамис проклинал свою вывихнутую ногу, из-за которой он не мог встать с постели.
Стоило только одному сказать: "А помните, друг мой...", как тут же раздавался стук в дверь. Г-жа дю Валлон приносила бульон и принималась хлопотать вокруг священника с истинно материнской нежностью.
Проклятое пикардийское гостеприимство!
Все на свете имеет свой конец - в том числе и неприятности.
В один прекрасный день врач разрешил пострадавшему вставать с постели и ходить по комнате.
С палочкой в одной руке, другой придерживаясь за локоть Портоса, Рене храбро доковылял до крыльца. Затем - до ближнего парка. Затем - до дальнего парка. Затем друзья вообще сбежали на полдня в лес, воспользовавшись тем, что г-жа дю Валлон уехала с визитом к соседям.
Бывшим мушкетерам было наплевать, что нынче среда, день постный. Они взяли с собой только Мушкетона и корзинку, туго набитую всякой снедью. И, наконец, наговорились всласть. Мушкетон время от времени вставлял в беседу господ свое слово.
Они вспоминали давние подвиги, которые прославили четверку мушкетеров. Вспоминали друзей. Истории сыпались одна за другой.
Тост сменял тост. Бутылки постепенно пустели.
Покончив с вином и закуской, двое друзей направились к дороге. Мушкетон заверил своего господина, что назад г-ну д`Эрбле не придется ковылять: верный управляющий позаботится о том, чтобы пригнать к месту тележку, в которую аббат сможет сесть без труда. Ну, и г-на дю Валлона тележка выдержит тоже.
Стоя у зеленой изгороди, которая вилась около дороги, Портос и Арамис (все же нам привычнее называть их именно этими именами) продолжали разговор.
- Портос, у меня к вам важный вопрос.
- Пожалуйста, дорогой друг. Вы же знаете, что я целиком и полностью в вашем распоряжении.
- Когда я упал с седла, вы лично подобрали меня на дороге?
- Да, именно так. Мустон заметил вас и тотчас кликнул меня.
- При мне были письма. Они были во внутреннем кармане камзола... в красном бархатном футляре.
- Признаться, не заметил!
- Это очень важно, Портос. От этого, может быть, зависит моя дальнейшая судьба.
- Понимаю, но... О, постойте! Этот футляр, кажется, лежит на столике у мадам дю Валлон! Она помогала укладывать вас в постель!
Арамис нахмурился.
- Портос, женщины так любопытны... Это... частная переписка. Она не предназначена для посторонних глаз.
- Друг мой, вы набиты секретами как мешок богача - луидорами! Опять политика? Признайтесь!
Арамис отвел глаза. И слегка покраснел от досады.
- Предположим.
- Ну, политика, так политика! - добродушно ответил Портос, положив руку на плечо Арамиса. - Я уверен, что моя супруга не стала бы читать чужих писем.
- Уверены? - не слишком успокоившись, переспросил Арамис.
- Совершенно уверен! Она, как и я, не интересуется политикой. Мы попадем домой, и я даю вам гарантию, что футляр найдется. Почему вы не спросили раньше?
- Потому что сегодня первый день, когда мы с вами можем разговаривать без свидетелей.

Подъехал Мушкетон. Портос помог другу забраться на тележку, где было приготовлено лежачее место на душистом сене, и затем вспрыгнул рядом.
Друзья не заметили, что из-за изгороди спустя некоторое время выглянула женская головка. Это была мадам де Вилье.
Поначалу она услышала бас Портоса и заинтересовалась. Затем ей овладело любопытство, и она подобралась к месту пикника как можно ближе. Пусть ей пришлось два с лишним часа провести в неудобной позе, притаившись и не смея пошевелиться - зато она узнала столько нового и интересного, что, пожалуй, стоило задуматься над тем, как лучше распорядиться добытыми сведениями.
Подумать только! Эти двое - давние друзья! Эти двое - отставные мушкетеры! Причем оба боевых прозвища г-жа де Вилье неоднократно слышала от придворных знакомых.
Да и к политике она была далеко не так равнодушна, как ее соседи!
Шевалье д’Эрбле был таинственен. Отец Рене был недоступен. Добавим к этому внешние прелести и обаяние мушкетера Арамиса, чтобы понять, какие чувства к нашему герою испытывала скучающая в сельской глуши мадам де Вилье. Наблюдая за Рене тайком почти два часа, она не только выяснила некоторые подробности его прошлого и настоящего, но и пришла к выводу, что ни у одного мужчины не видела она еще такой обаятельной улыбки, такого мягкого смеха и такого приятного голоса. Мысль о том, что ей вскоре придется вернуться к суровой реальности своего скучного супружества, не изведав радости нежного приключения с таким подарком судьбы как Рене, приводила ее в глубокое уныние.
Тут следует пояснить, что до замужества, мадам де Вилье отнюдь не была простодушной провинциалкой. Она занимала положенное место среди придворных дам и как придворная дама владела тонкостью плетения интриг. Сейчас она припомнила все сведения, которые были известны ей об Арамисе. Среди них была совершенно безумная история о завтраке на осаждаемом бастионе Сен-Жерве, непонятная сплетня о путешествии к англичанам, и убийстве герцога Бэкингемского, после которой кардинал Ришелье стал испытывать лютую неприязнь к Арамису и троим его ближайшим друзьям, а также весьма занятный слух о том, что, дескать, герцогиня де Шеврез имела любовную связь с мушкетером Арамисом. Правда, слух этот не был ничем подтвержден, и сама госпожа де Вилье не очень-то верила в то, что одна из самых красивых и знатных женщин Парижа могла одарить своей благосклонностью простого мушкетера. Однако, сейчас, увидев, каков этот Арамис на самом деле, мадам де Вилье вполне понимала герцогиню. Вспомнив пикантные подробности этих сплетен, мадам де Вилье решила немедленно перейти из арьергарда а авангард.
Когда Портос и Арамис, переодевшись после прогулки зашли в гостинную, вездесущая соседка уже сидела там. Арамис вздрогнул и инстинктивно отсупил на шаг, из-за чего натолкнулся на следующего за ним Портоса. По счастью, мадам де Вилье этого не заметила, или просто не пожелала заметить, а простодушный Портос принял неожиданную попытку капитуляции за хромоту.
- Да кстати, я сейчас принесу вам письма, - сказал Портос, когда Арамис уселся в кресло, выбрав по возможности то, которое стояло дальше от госпожи де Вилье.
- Вовсе необязательно делать это сейчас, лучше отдохните после прогулки, - ответил Арамис отчаянным взглядом призывая Портоса остаться.
Но его друг намеков по-прежнему не понимал, поэтому проворковав: «Мне еще нужно встретить госпожу дю Валлон», -он извинился перед гостьей и изчез за дверью.
Рене и мадам де Вилье остались в гостинной одни...
- Вы уже совсем здоровы, господин д’Эрбле, - с платоническим блеском в глазах заметила гостья. – Слуги сказали мне, что вы и господин дю Валлон гуляли. При такой погоде это только идет на пользу.
- Да, погода просто замечательная! - тут же уцепился за спасительную тему Рене.
Однако, мадам де Вилье не позволила так бесхитростно себя провести.
- Письма, которые обещал принести господин дю Валлон, наверняка приятное воспоминание о какой-нибудь юной даме? – как бы между прочим спросила она.
Бывшая придворная дама прекрасно понимала, что содержание этих писем гораздо значительнее, чем обычная любовная переписка. Она почти не сомневалась, что этими письмами заинтересовались бы государственные верха. Те, с кем бывшая придворная дама до сих пор состояла в деловых отношениях.
- Письма? - переспросил Арамис, с тоской понимая, что осада началась. – Вы полагаете, что для служителя церкви возможно...
- Я всегда полагала, что для духовных лиц возможно очень многое. Особенно... если эти лица наделены полномочиями, выходящими за пределы обязанностей духовника.
Ошарашенный таким обличающим намеком Рене сделал над собой большое усилие, и устремил на госпожу де Вилье столь недоуменно-благочестивый взгляд, который возможен разве что у юной послушницы, впервые услышившей подробности первородного греха:
- Позвольте, сударыня, я не совсем понимаю, что вы имеете ввиду.
По чести сказать, этот взгляд слегка смутил мадам де Вилье и даже ненадолго вверг ее в сомнение. Однако недоступность цели тут же взяла свое, и она продолжила наступательные действия. При этом госпожа де Вилье премистилась в ближайшее к Арамису кресло.
- Я имею ввиду дорогой Рене, что вам совсем необязательно следовать всем какнонам церковных ограничений. Я не сомневаюсь, что церковь не раз поручала вам важные миссии – вы достойны такого доверия, а значит все ваши грехи, свойственные зову молодости будут с лихвой искуплены, поэтому...
Страстная тирада была прервана появлением Портоса, который вошел в гостинную, неся в руках бархатный футляр.
- Возьмите, господин д’Эрбле, рассеянно пробормотал он. – Однако, я снова прошу меня извинить. Госпожа дю Валлон требует, чтобы я расчитал двух лакеев. Уж не знаю, что они такого натворили, придется разобраться.
Присутствие Портоса дало Рене краткую передышку, во время которой он серьезно задумался о том, чего все-таки хочет от него эта настырная дама. Поручение церкви было упомянуто неспроста, это означало, что ей кое-что известно о его тайном деле, а, быть может, даже не кое что, а многое. В тоже время она совсем не была похожа на вражеского агента. Рене понял, что беспокоиться теперь придется не только о себе, но и о своем поручении.
- Моя миссия, сударыня, заключаются в служении Богу. – бесстрастно сообщил Рене. А что касается поручений церкви... Что ж, мне и в самом деле доверяют важные поручения, - добавил Арамис, с удовольствием наблюдая, как меняется в лице мадам де Вилье.
- К-какие же мисии? - пролепетала собеседница, готовясь запомнить кадое его слово.
- Ну, например, эти письма. В них содержиться переписка двух известных богословов, записанная на лытыни, которую я должен доставить по назначению для подробного изучения. Это дело доверили мне. Будь я человеком чистолюбивым, то непременно возгордился бы оказанной мне честью, - Рене повертел футляр в руках и положил его на столик.
На лице мадам де Вилье читалось явное разочарование. Она поняла, что с этой стороны от святого отца ей ничего не удасться добиться.
- Вот видите, я была права, вам доверяют, значит они разглядели в вас все те достоинства, которые вижу я. – Госпожа де Вилье медленно поднялась с кресла и подойдя к Арамису, положила ему обе руки на плечи. – Не бойтесь, поддаться порыву, дорогой Рене. Господь понимает искренние чувства. – С этими словами она, более не церемонясь, запечатлела на губах святого отца страстный поцелуй. Затем сделала попытку освободить аббата от ненужного камзола.
Нога все еще болела, поэтому спастись бегством не представлялась возможным. Тем не менее, Рене проявил невероятную ловкость вывернулся из цепких объятий растаявшей от страсти дамы. В руках у мадам де Вилье остался лишь кусочек накарахмаленого кружевного воротничка. Потрепанный аббат доковылял до двери и остановился на безопасном расстоянии от своей преследовательницы.
-Сударыня, я прошу вас одуматься, - отдышавшись произнес Рене. Между нами ничего не может быть. Если вы не уважаете себе, проявите хотя бы уважение к этому дому.
Госпожа де Вилье впилась в Арамиса взглядом, который бы вызвал нервную дрожь даже у самого отчаянного храбреца. Было ясно, что она так и не поняла, что ничто не может отвратить женщину от мужчины сильнее, чем ее навязчивость.
Увы, одним взглядом мадам де Вилье не ограничилась. Если бы Арамис знал, какое возмездие ждет его за столь решительный отказ, он бы дважды подумал, прежде, чем произнес свои слова.

0

6

Произошло непоравимое. Продолжая сжигать Арамиса взглядом, мадам де Вилье подошла к столику, схватила футляр и швырнула его в горящий камин. Нежный бархат мгновенно вспыхнул и потрясенный Рене бросился к огню. Но пока он дохромал до камина, пламя уже полностью поглотило футляр.
Луиза де Вилье стояла и заливалась смехом, сильно отдававшим истерикой.
Затем она подошла к аббату, который с застывшим лицом смотрел на гибель писем, не пытаясь сделать ни малейшего движения.
- Ваши богословы напишут еще много латинских трактатов! - прошептала она ему на ухо, попутно расстегивая верхний крючок рубашки. - Будьте благоразумны, и я помогу вам собрать эти письма заново... в обмен на точные адреса... не все ли равно, каким образом служить Богу и на чьей стороне это делать? Считайте, что я переманила вас на противоположную сторону. Ведь вы, ангелочек мой, работаете на Испанию? На королеву, не так ли? Или уж сказать напрямую - на вашу возлюбленную мадам де Шеврез?
Реакция была неожиданной и молниеносной - резкий удар в солнечное сплетение. Бывший мушкетер сделал это почти машинально, не задумываясь.
Мадам де Вилье с коротким стоном упала на кровать.
В этот момент вошел Портос. Следом спешила мадам дю Валлон. Лицо ее светилось торжеством.
- Мустон!!! Даму - в карету, ей дурно в комнате!
- Не сразу, мадам, не сразу! - остановил ее Арамис. - Я еще должен ей кое-что сказать... из христианского милосердия.
- Я все видела! Ах, нахалка! Приставать к священнослужителю! Я буду не я, если завтра же об этом...
- Тссс! - Арамис приложил палец к губам. - Не стоит, мадам. Со мной все в порядке, да и она сейчас придет в себя. Ради того же христианского милосердия я попрошу вас обо всем забыть. Так надо. Я буду вам крайне благодарен...
- Дорогая, это, видимо, связано с политикой! - шепотом пояснил Портос.
- Принесите сюда подогретого вина с гвоздикой и флакончик нюхательной соли. И оставьте нас с мадам де Вилье на несколько минут! - это прозвучало как приказ. Хозяева, сбитые с толку, повиновались.
Мадам де Вилье пришла в себя через десять минут.
- Вы подняли руку на женщину? - спросила она, кашляя и пытаясь приподняться. - Как низко!
- Я прошу прощения, мадам, и сожалею, что так получилось. Поверьте мне, если бы был другой способ образумить вас...
- Я в своем уме.
- Боюсь, что нет, мадам. И прошу вас запомнить несколько вещей. Первая и главная - господин и госпожа дю Валлон не имеют никакого отношения к истории с письмами. В это трудно поверить, но я оказался здесь случайно. Я даже не знал, что дорога, по которой я хотел направиться, приведет меня к дому моего старого друга.
- Допустим, я вам верю! - г-жа де Вилье, наконец, встала, и вынуждена была снова присесть на кровать, согнувшись в приступе сухого кашля. К ее губам с безукоризненной галантностью тут же поднесли бокал с вином. - И что дальше?
- Дальше я хочу сказать вам, что если вы попытаетесь погубить репутацию этих добрых людей, вас ждут серьезные неприятности. У вас, как я понял, могущественный покровитель. У меня - тоже. К тому же первой неприятностью, которая вас постигнет, будет немилость со стороны вашего мужа. Он, как я могу судить, любит вас. И не потерпит ни малейшего пятна на своей репутации. Не так ли?
Женщина некоторое время хранила молчание.
- Вы сами, своей рукой уничтожили единственную улику, которая доказывала бы, что я везу не невинную переписку богословов, а какие-то более важные документы. Нервы, мадам, нервы. Вам нужно съездить на воды, на юг. Попросите его высокопреосвященство устроить вам такую поездку! - продолжал Арамис.
- Я совершила глупость. Но и вы теперь остались ни с чем! - не без злорадства проговорила дама.
- Это всего лишь заминка в делах. - холодно ответил аббат. - Всего лишь заминка.
Дальнейший разговор велся столь тихим шепотом, что чуткое ухо мадам дю Валлон, прильнувшей к замочной скважине, ничего не смогло разобрать, как она ни старалась. Видно тоже было плоховато. Но тем не менее ничего крамольного в комнате не происходило.
Через полчаса мадам де Вилье, со слегка покрасневшими глазами, но вполне спокойная, раскланялась с хозяевами. На г-на дю Валлона она даже не посмотрела, на г-жу дю Валлон еле глянула.
Аббат оказался настолько любезен, что проводил гостью до кареты.
***
- Вряд ли я поеду сам восстанавливать письма, - сказал г-н д`Эрбле, приступая к поглощению ужина. - Ни сил, ни времени на это уже нет. Как максимум через три дня я должен буду отсюда уехать.
- Через пять, - самым ласковым тоном ответила бывшая госпожа Кокнар. - Не раньше, чем через пять. А то и через шесть.
Мужчины прекратили жевать и посмотрели на нее удивленно.
- Это почему же, дорогая? - осведомился Портос. Супруга посмотрела на него как на маленького мальчика.
- Милый, а потому, что раньше я не успею найти бархат нужного оттенка и вышить на нем такой же узор. Господин аббат, ничего, что шнурок будет другим? Остальное я берусь восстановить в точности.
Арамис растерянно хлопал ресницами.
- Я про ваш футляр... да-да, тот, где были письма.
- Мадам, дело не в футляре.
- Конечно! - теперь взгляд мадам дю Валлон был устремлен на молодого священника. - Дело в письмах. Но письма, вероятно, будут смотреться лучше, если я восстановлю футляр.
- Писем нет. Они сгорели. - Арамис покачал головой и прикусил нижнюю губу.
- Ничуть не бывало! - на щеках мадам дю Валлон появился почти девичьи трогательный нежный румянец. Она вдруг помолодела и на несколько секунд вернула себе былую красоту, пленившую черствое сердце г-на Кокнара. - Они... понимаете, господин аббат, они... целы и невредимы. Просто я...
- Что?! - Арамис вскочил с места. Тут же на его плечо легла ладонь Портоса. Прикосновение было вполне дружеским, успокаивающим, но Арамис шлепнулся на место и зашипел от боли в потревоженном колене.
- Объясните, дорогая моя, - попросил Портос.
И мадам дю Валлон, краснея и сбиваясь, объяснила.
Оказывается, ей приглянулся узор на футляре. Настолько приглянулся, что она взялась снять его для себя. При этом она боялась измять или повредить бумаги, которые лежали внутри. Потому она, как любая практичная женщина, вынула документы - разумеется, не читая - положила их в свой личный ларец, а футляр набила какой-то бумажной ерундой.
Обычно Арамис отличался быстрой реакцией. Но тут ему пришлось объяснять дважды. Причем во второй раз к объяснениям супруги присоединился Портос.
Г-жа дю Валлон поднялась с места и принесла бумаги.
Они были перехвачены дополнительно шелковым шнурком, завязанным довольно хитрым узлом. Узел не развязывали.
Рене разрезал штурок ножиком и быстро проверил: да, это были те самые письма.
Он не сходя с места выдохнул одними губами благодарственную молитву.
Все складывалось самым наилучшим образом. Пикардийское гостеприимство ничем было не омрачено.
Хозяева с нетерпением ждали ответа гостя.
- Мадам дю Валлон... Как мне выразить свою благодарность?
- Вы, должно быть, имеете влияние... - начала, запинаясь, г-жа дю Валлон. - Вы можете выхлопотать бумагу...
- Которая бы позволяла нам не соблюдать пост в положенные дни? - ввернул Портос. - По причине слабого здоровья.
- О. да. - скромно дополнила мадам дю Валлон.
Арамис посмотрел на них - и улыбнулся.
- Я сделаю это.
- Тогда давайте приступим к пуляркам! - предложил г-н дю Валлон.
Предложение было с радостью принято.
Остается только подвести краткий итог описанным событиям.
Пять дней, назначенные г-жой дю Валлон, пролетели незаметно. Друзья общались сколько хотели, г-жа дю Валлон занималась домашними хлопотами и вышивкой.
Г-жа де Вилье больше не приезжала. Но прислала подарок для аббата - золотое изящное распятие на тонкой цепочке, к которому прилагалась записка. Записку Арамис прочитал. И потом некоторое время сидел в глубокой задумчивости.
Мушкетон ловил рыбу - правда, уже не в королевских водоемах, а в прекрасном пруду, располагавшемся на личных землях г-на дю Валлона. Но рыба от этого становилась еще вкуснее, потому что была выловлена с чувством искренней симпатии к дорогому хозяину и его гостю.
Когда настала пора прощаться, друзья обменялись адресами. Арамис был удостоин поцелуя от г-жи дю Валлон. Портос, по привычке забывшись, как следует тряхнул руку аббата, отчего Арамис затем часа два вынужден был держать поводья только левой рукой.
Дальнейшее путешествие г-на д`Эрбле ничто не омрачило. Он благополучно доставил письма в Нанси.
Единственное, что мы хотим добавить для полноты картины: Арамис, не отличающийся сентиментальностью, не удержался от соблазна вложить письма в другой футляр, кожаный. А тот, что г-жа дю Валлон так старательно вышивала собственными руками, оставил себе - на память.
Иногда он доставал кусочек бархата из шкатулки, расправлял его и смотрел на него - с задумчивой улыбкой на устах. О чем он думал? Чему улыбался?
Может быть, ему просто приятно было вспоминать о пикардийском гостеприимстве, о настоящей дружбе и о том, что иногда в жизни происходят вещи, которых просто не может быть?
Мы этого, видимо, никогда не узнаем...

История третья,
про наглость, везение и то, что женщины созданы не только на погибель

Дверь со страшным грохотом захлопнулась за спиной молодого дворянина, одетого с крайней небрежностью. Если соблюдать скрупулезную точность - то логичней было назвать его полураздетым, нежели полуодетым. Распахнутая нижняя рубашка из тонкого батиста имела самый жалкий вид - в пятнах грязи, левый рукав почти отодран. Колет молодой человек так же застегнуть не успел. Ноги были босыми - без чулков и башмаков.
Он сделал шаг вперед, и невнятно чертыхнулся - правая нога болела нещадно. Именно правая нога, не так давно вывихнутая при падении с лошади, была причиной того, что он оказался там, где оказался - в самый неподходящий момент она соскользнула с карниза. И он полетел вниз. Хорошо еще, что было не так высоко. Он не расшибся. Но потерял сознание. Этого оказалось достаточно, чтобы его поймали. И притащили сюда.
Кстати, куда именно? Он пришел в себя только в момент, когда его обыскивали.
Нет, к счастью, не обыскивали как положено, а просто проверили - нет ли при нем кинжала или стилета. Шпага осталась лежать там, где он упал с карниза - то есть в замке графини де N.
А как удачно все начиналось...
Ах, как удачно все начиналось!
Гастон уехал поохотиться. Естественно, со свитой. Естественно, за ним последовали люди Ришелье - Месье без внимания не оставляли. Естественно, Ришелье догадывался, что невинная поездка может оказаться совсем не невинной.
Правильно догадывался. Месье прихватил с собой кое-какие бумаги, которые очень интересовали его испанских друзей. Но у него не было возможности передать их по назначению.
Формально иезуиты не имели к этому никакого отношения. Но почему бы святым отцам, пристально следящими за происходящими в Европе событиями, не подыграть испанской партии французского двора? Добрые католики должны поддерживать друг друга. А Ришелье, словно забыв о том, что он кардинал Франции - стало быть, католик! - поддерживал деньгами и оружием протестантские войска, воюющие против Испании. Эту ситуацию пора было менять во что бы то ни стало.
Испания была честолюбива, но бедна. Орден иезуитов обладал кое-какими деньгами и желал, чтобы бедную Испанию не обижали. Потому Испания платила Гастону Орлеанскому деньгами Ордена за кое-какие услуги, которые брат французского короля намерен был оказать родине прелестной Анны Австрийской. Разумеется, деньги были приятным дополнением к бескорыстию Гастона. Так, пустяки...
Пустячную сумму в обмен на бумаги следовало передать из рук в руки.
Потому Гастон затеял охоту. И взял с собой максимум придворных. В толпе легко затеряться.
Некий молодой дворянин, не принадлежащий к свите Гастона, но имеющий опыт светской жизни и не забывший в стенах монастыря кое-какие навыки, которые свойственны любому хорошему придворному, легко сумел сойти за своего среди пяти десятков таких же молодых дворян. К тому же кое-с-кем он был знаком, а потому его появление было воспринято с восторгом.
Но к Гастону вечером того дня пришел не дворянин, а монах-капуцин в суровой рясе. Причем его мало кто назвал бы молодым: судя по походке и седой бороде, служителю Божию было далеко за пятьдесят.
Разговор получился коротким, но содержательным.
Гастон отдал бумаги. Взамен получил увесистую шкатулку, которую неожиданный визитер умудрился спрятать под рясой.
На этом, видимо, везение Гастона закончилось. Потому что не успел он толком запустить руку в заветную шкатулку, как к нему пришли с визитом еще два поздних гостя. Куда менее приятных. И куда более разговорчивых. Одним был сам отец Жозеф.
Итогом беседы по душам было то, что шкатулка с деньгами осталось у Месье (иудио золото никому счастья не принесет - пусть тратит, как хочет), но отец Жозеф узнал все, что хотел узнать.
Беседа между ближайшим соратником кардинала Ришелье и братом французского короля была в полном разгаре, но агенты отца Жозефа уже действовали.
Проверяли всех и вся.
Монах словно сквозь землю провалился.
Видимо, лимит его личного везения еще не был исчерпан. Ряса, фальшивая борода и прочие "особые приметы" мирно покоились на дне ближайшего пруда. Возвращаться в гостиницу было опасно, да и незачем.
Монах, снова приобретший вид светского щеголя, решил воспользоваться гостеприимством некой знакомой дамы, которая еще днем, увидев его, ахнула от удивления, зарумянилась и в замешательстве прикрылась веером. Поскольку муж дамы в тот момент находился рядом, пришлось ограничиться простым кивком головы. Но дама оказалась изобретательной, и кавалер, гарцевавший у дверки кареты, услышал сказанные быстрым шепотом несколько слов.
Название замка. Этаж. Час. И слово "люблю".
Больше ничего и не требовалось.
Дорога к замку была знакома.
На третий этаж его провела служанка, ожидавшая у потайной калитки.
Конечно, за безопасный ночлег пришлось расплачиваться. Но - все святые в свидетели! - это была чудесная расплата. Настолько чудесная, что мнимый монах позабыл про осторожность. Забыла про нее и прелестная хозяйка.
Обычно у молодого человека был очень чуткий сон. Но тут он не без труда открыл глаза, когда в дверь уже откровенно ломились. Ломились по-хозяйски.
Видимо, богиня Фортуна решила, что с нее хватит. И приревновала к графине де N.
Одеваться было некогда. Нежный любовник торопливо накинул на себя рубашку и штаны, подхватил колет (о, оставить его где-либо было непростительной ошибкой!) и шпагу. Плащ, шляпа, башмаки и прочие детали одежды остались на память хозяйке, которая дрожащими руками помогала возлюбленному одеваться.
По наружной части стены на уровне второго этажа шел довольно широкий карниз. Во всяком случае, для человека хрупкого сложения, но при этом обладающего достаточной ловкостью и силой, не составило бы труда спуститься с третьего этажа на второй, и затем пройти по карнизу несколько десятков шагов до места, где можно было безопасно спрыгнуть на землю.
И все бы могло закончится совсем иначе... проклятая нога...
Шевалье скрипнул зубами и с отвращением посмотрел на сбитые в кровь колени.
Граф де N даже не пожелал взглянуть на любовника жены. Он просто отдал приказ поместить того в некое подобие узилища. Тюрьма - не тюрьма... пожалуй, все же тюрьма. С охраной. Этакое подобие Бастилии, куда помещают лиц, неугодных отдельно взятому сеньору.
Закончится охота - будет время разобраться. Скандала граф не хотел...
***
Камера оказалась небольшой. Располагалась она в подвальном помещении. В окошко проникало достаточное количество света.
Обстановка была самая простая: никакой мебели, вместо кровати - тюфяк, набитый соломой. Надо отдать должное: тюфяк был чистым и почти новым.
Рене д`Эрбле уселся на свое ложе, бросил рядом с собой колет. Колет был воистину драгоценным: под подкладкой в потайном кармане лежали бумаги Гастона. Потайной карман вшили так искусно, что невозможно было заподозрить его существование даже тогда, когда он был набит до отказа.
Четки, лежавшие в кармане, стражи оставили на месте. Они выглядели настолько просто, что не соблазнили никого.
Перебирать четки было больно - при падении молодой человек содрал себе кожу и с ладоней, и с пальцев.
Ничего, заживет.
Если он отсюда выберется.
У него в запасе не более недели.
И он никогда еще не попадал в тюрьму. Что ж, следовало уподобиться первым христианам и отдать время молитве.
Босые ноги мерзли нещадно. И вообще - было очень прохладно. Плащ бы не помешал. Спасала только привычка - мушкетеру Арамису не раз приходилось спать на голой земле, послушник д`Эрбле жил в келье, где было немногим теплее, чем здесь. Он привык игнорировать неудобства.
Лежа на тюфяке, Рене смотрел в окно. Было видно, что на улице сухо и солнечно.
Если выбить стекло... если разогнуть прутья решетки...
Но для того, чтобы разогнуть прутья решетки голыми руками, нужно обладать силой Портоса. Даже Атос оказался бы не в состоянии проделать такой трюк. Хотя... Атос бы попытался. Наверняка бы попытался. И, возможно, со временем достиг бы успеха.
Но ни тот, ни другой не пролезли бы наружу.
А он бы пролез. С трудом, но - пролез бы. Но у него не было ни малейшего шанса справиться с решеткой.
В три часа дня дверь снова заскрипела. Тюремщик принес обед. Похлебка, кусок хлеба, вода в оловянном кубке.
- Не густо, ваша милость. Но с голоду не помрете.
- Не густо! - усмехнулся Арамис.
Тюремщик, человек пожилой, только головой покачал, когда увидел, что его новый подопечный сидит на тюфяке, поджав под себя босые ноги. Тюремщика звали почти так же, как и грозного "серого кардинала" - Жозеф. Жозеф Тамблю. Он был своего рода коментантом этой маленькой тюрьмы, которую граф де N оборудовал по просьбе кардинала Ришелье. Сюда то и дело привозили тех, кого требовалось содержать в изоляции во время следствия - и не в Париже. Париж, впрочем, был в пределах досягаемости. Серьезных людей среди узников почти не попадалась - так, мелкие сошки.
Нынешний пленник резко выделялся из массы мелких дворянчиков, которые по глупости или из-за корысти ввязывались в скверные политические и уголовные дела. И попал он сюда не по линии отца Жозефа, а по приказу самого графа де N. Понять, почему он здесь оказался, было несложно. Графиня молода и прелестна - ей едва минуло тридцать, граф на двадцать лет ее старше и обликом напоминает хищную птицу. К тому же не отличается галантностью и прочими качествами, которые ценят нежные дамы вроде графини Амалии. Немудрено, что бедняжка впала в соблазн. Босоногий оборванец молод и куда как хорош собой.
Мэтр Трамблю подловил себя на мысли, что прикидывает - подойдет ли пленнику что-то из одежды его старшего внука. Ведь мальчишка. Как есть мальчишка. Встанет - будет едва ли среднего роста. Губы синие от холода. А все туда же - улыбнуться норовит и сделать вид, что все в порядке. Гордый.
В самом деле - притащить ему куртку Филиппа, рубашку (пусть простая, полотняная, но все лучше, чем та, что на нем сейчас). Чулки шерстяные. И башмаки. А еще - воды вволю. Пусть умоется и приведет себя в порядок.
- Можно попросить воды? - спросил пленник.
- Что ж нельзя? - добродушно ответил страж, глядя на то, как молодой человек принимается за еду. - Можно. Я еще и врача вам пошлю. Вон как нога у вас вспухла. Неровен час - перелом...
Но перелома не обнаружилось. Врач наложил на колено тугую повязку, обработал многочисленные ссадины, повязки удостоилась и правая кисть.
Боль, не очень назойливо, но неотступно терзавшая молодого человека, постепенно ослабела и сошла на нет. Если, конечно, не двигаться. Он даже задремал.
Разбудил его визит другого тюремщика.
Тюремщик принес чистую одежду, полотенце, тазик с водой, расческу и зеркальце.
Когда настала пора ужина, в камере снова появился мэтр Трамблю. Он удовлетворенно крякнул, увидев, что узник привел себя в надлежащий приличному человеку вид.
- Сейчас стемнеет уже. Ложитесь-ка спать. Мышей не бойтесь, они вреда не причинят, а крыс у нас тут нет. Вывели всех. Я бы свечу вам оставил, да не положено. И ни к чему оно. Баловство одно.
Ворчание надзирателя Рене оставил почти без внимания.
Он впал в сонное безразличие.
Первый день в заточении закончился.

0

7

***
Второй день прошел без приключений и происшествий.
Проклятое колено перестало опухать и начало даже слегка сгибаться. Рене медленно ходил по камере туда-сюда и благодарил надзирателя за ботинки и одежду.
Отец Левер не уставал повторять своим воспитанникам: "Умейте слушать других людей. Умеющий слушать может услышать больше, чем тот, кто хочет высказаться сам".
Рене слушать умел. И был научен задавать нужные вопросы. Вроде бы простые и невинные сведения склыдывались затем в единую картину.
Картина была не так плоха, как можно было подумать. Комендант маленькой тюрьмы вынужден был сам носить пищу узникам дворянского происхождения - их сейчас было всего пятеро. Как выяснилось, бывало куда больше. Значит, заговор Гастона продолжал раскручиваться, и аресты не начались. Почему комендант выполнял несвойственные ему обязанности? Да потому, что почти все люди, обычно занятые на охране и в хозяйстве, были отправлены на подмогу людям отца Жозефа. Кого ищут? Испанского шпиона, кого ж еще. Говорят, у него при себе важные бумаги. Монах, пожилой мужчина.
Рене, услышав это, улыбнулся уголками губ. Монах, значит. Отлично. Никто даже не догадывался, что искомый шпион сидит за решеткой вторые сутки.
Вторые.
Ни одной мысли о побеге не возникало.
В кармане колета обнаружилась монетка - один луидор. Благодаря ей Рене имел возможность умываться теплой водой и пить не воду, а вино.
К вечеру комендант сболтнул еще одну интересную подробность: арестант был не внесен ни в один официальный список. Видимо, граф окончательно решил, что не стоит семейные дела путать с общественными. Сам факт выглядел достаточно зловеще.
Рене заснул с мыслями о том, что будет, если за оставшееся время он все же не придумает, как отсюда выбраться. Граф поведет себя как честный дворянин и вызовет его на дуэль? Или же стоит готовиться к куда более мрачным перспективам?
***
Третий день мало чем отличался от второго. Разве что на обед к похлебке прибавилась пулярка - явная роскошь. Оказывается, у жены коменданта были именины.
Зато на четвертый день случилось нечто особенное.
В камеру внесли второй тюфяк.
Получасом позже у Рене появился сосед.
В первую секунду показалось, что в камеру ввалился Портос собственной персоной. Но впечатление оказалось ложным. Хотя детина не уступал достойному г-ну дю Валлону ни в росте, ни в мощи. Входя, он ударился головой о потолок.
Едва дверь закрылась, как детина принялся ругаться. Громко, с наслаждением и изобретательно. Во всяком случае, Рене с удивлением понял, что половины ругательств он не знает. Кое-что стоило запомнить.
Слегка отведя душу, детина соизволил заметить, что в камере он не один.
- Прошу прощения, сударь! - сконфуженно пробасил он. - Я вас не заметил. Вы дворянин?
- Да, сударь, - вежливо ответил Рене.
- Батист де Ресто, шевалье, к вашим услугам.
Протянулась мощная рука, густо поросшая рыжеватыми волосками. Но выбора не оставалось - приветствие есть приветствие. Как бы себя назвать?
- Шарль де Бри, шевалье. Рад знакомству, шевалье.
Великан оказался человеком деликатным. Во всяком случае, он понял, что демонстрировать силу не стоит.
- За что вы сюда угодили? - спросил Батист, когда с приветствиями было покончено.
- Судебное недоразумение, - не вдаваясь в подробности, сообщил Рене. - А вы?
Последовал тяжелый вздох.
- Я прибил свою любовницу. Не убил, но искалечил. А она - жена местного судьи. Не станешь же ему говорить, что она требовала, чтобы я нашел способ свернуть ему шею... и женился на ней.
Арамис тихо улыбнулся. Видимо, жены судейских были падки на такой тип мужской красоты. Вспомнить хотя бы г-жу дю Валлон, бывшую прокуроршу... Что ж, их, бедняжек, можно понять.
Время пошло быстрее. К вечеру Батист считал соседа закадычным другом.
А Рене делал выводы.
Добродушный, но совершенно недалекий человек. Наивный - куда там Портосу! Впрочем, Портосу прибавила ума-разума парижская жизнь.
В голове вертелась какая-то смутная мысль. Которая, впрочем, не желала становиться определенной и ясной.

К ужину подали вино. Хорошее, крепкое вино. Не в кувшине, а в бутылке. Луидор и доброта коменданта продолжали делать свое дело.
Именно тогда, когда Батист откупоривал бутылку, смутная мысль, крутившаяся в голове Рене, приобрела ясные очертания.
Ему не хватало силы? Да вот же она.
Только бы воспользоваться ею должным образом.
Потому Рене попросил в дополнение к вину кувшин с водой.
Воду он намерен был пить сам. Вино - отдать соседу.
Содержимого пузатой бутыли из темного стекла хватило как раз на то, чтобы сосед пришел в благостное состояние духа. Начал ходить по камере. И петь песни. Голос у него был громкий, но пел он на редкость фальшиво. Куда фальшивей, чем это в свое время получалось у д`Артаньяна. К тому же гасконские залихватские песни слушались не в пример веселее.
Но сейчас тот, кого еще несколько лет назад называли Арамисом, готов был терпеть какую угодно фальшь и какие угодно похабные словечки.
Лишь бы удалось повернуть разговор в нужное русло...
Удалось. Даже без усилий. Просто в могучей руке Батиста сломался черенок ложки.
Рене рассмеялся.
- Это слишком хрупкая вещь для вас, мой друг. Вам нужны столовые приборы из более прочного материала. У меня был друг, который так же, как вы, ломал ложки, вилки и ножи. Нечаянно.
- А мог ли он сбить быка одним ударом?
- Не видел собственными глазами... но, пожалуй, мог. Ручаюсь за то, что он мог бы совладать вот с таким прутом, как у нас в решетке. Я видел, как он за пять минут сделал из подобного кольцо.
- Из вот такого?
- Ну да! - как можно более простодушным тоном подтвердил Рене. Сердце у него в груди отчаянно колотилось, глаза расширились от волнения и нетерпения.
Великан усмехнулся. Встал. Подошел к окну, которое приходилось ему на уровне плеч.
- Осторожнее, не надо бить стекло. Мы с вами забавляемся, а не пытаемся бежать! - с нарочитой серьезностью произнес Рене. Батист важно кивнул.
Несколько бесконечно долгих мгновений казалось, что прут стоит на месте. Затем раздался довольно неприятный царапающий звук - и шорох сыплющегося известняка, из которого была сложена стена. Прут медленно, но верно покинул предназначавшееся ему место.
- Великолепно! - вырвалось у Рене.
О, как он сейчас благодарил святого Игнация, покровителя своего Ордена! Много силы и мало хитрости! Это настоящий подарок судьбы.
Не говоря ни слова, Батист свернул толстый прут в кольцо. Причем постарался сделать так, чтобы края сомкнулись. Это ему вполне удалось.
- Вот! - важно и гордо сказал он. - Не хуже вашего друга?
Рене кивнул. Но тут же как бы невзначай добавил:
- Мой друг с легкостью мог сделать из этого прута не только круг. Но и нечто вроде вот такой фигуры.
Он показал что-то спиралевидное.
Батист усмехнулся победно. И снова подошел к окну.
Второй прут принял нужную форму.
За ним последовал третий. И четвертый.
После превращения пятого в подобие цветка геральдической лилии пришлось со вздохом признать, что победа осталась за Батистом.
- Оставьте пока, завтра вставите на место, - Рене с деланным безразличием махнул рукой на лежащие на полу прутья. - Это будет совершенное чудо... А пока давайте-ка спать.
- Давайте! - покладисто согласился Батист. Он одним глотком выпил остатки воды в кувшине, и лег.
Темнело быстро.
Через полчаса раздался мерный, раскатистый храп.
Часовых под окнами пока не было. Их ставили после полуночи. К тому же Батист упомянул о важном обстоятельстве: окна их узилища выходили на внешнюю сторону двора. То есть достаточно было преодолеть опасный, но короткий участок открытого пространства, перемахнуть через стену (очень кстати там рос дикий виноград) и очутиться на свободе.
А, главное - выставить стекло. Желательно бесшумно.
Но это было довольно просто. Графиня в благодарность за чудесную ночь одела на палец любовника милый перстенек с алмазом.
Рене подтянулся на руках, примостился в нише окна и принялся за дело.
Стекло капитулировало в тот момент, когда где-то вдалеке часы на ратуше пробили три четверти одиннадцатого.
На улице было холодно, накрапывал дождик.
Внутренний дворик оказался совершенно пуст.
Стена оказалась совсем не высокой.
Когда часы били ровно одиннадцать, шевалье д`Эрбле лез уже по другой стене. Той самой, с которой так неудачно сорвался четырьмя днями раньше.
По случаю окончания охоты был устроен фейерверк и ужин. Граф и слуги уехали к Месье.
Неверная супруга страдала в одиночестве.
Все это Рене сообщила изумленная камеристка - окно хозяйки было закрыто ставнями. Пришлось воспользоваться окном комнаты горничной. Смышленая девушка узнала силуэт в окне, и без колебаний распахнула рамы.
- Мне потребуется ваша помощь! - только и сказал он.
***
Графиня де N. сидела в кресле и нервно заламывала руки.
- Чем я вам могу помочь? Через два часа вернется муж. Он отправляет меня в одно из своих поместий близ Блуа... Если он вас увидит... Деньгами я вас смогу снабдить. Но костюм... вас узнают... я не смогу сейчас достать какое-либо платье...
- Кроме женского! - раздался от дверей нежный звонкий девичий голосок, принадлежащий камеристке.
- Что ты говоришь, милая? - растерянно переспросила графиня.
- Шевалье нужно переодеть в женское платье. Я готова покинуть замок сама, добраться до места, которое вы укажете, и ждать вас там. А роль камеристки исполнит шевалье Рене. Мы с ним почти одного роста. У нас похожий цвет волос. Если прикрыть лицо капюшоном - у меня ведь есть дорожная накидка, то шевалье может сойти за женщину. Фальшивые локоны. Подходящее платье. Руки в перчатках. Да граф мало внимания уделит служанке, сопровождающей госпожу.
Лицо графини Амалии вспыхнуло от радости.
- Уехать в моей карете, под охраной! О, да, да!
Рене кусал губы.
- Решайтесь, шевалье! - в один голос воскликнули женщины. - У нас мало времени!
Делать было нечего. В самом деле, умница Жанна предложила лучший выход из положения.
Последующие два часа были посвящены подготовке к рискованному маскараду.
Рене думал, что никогда в жизни не забудет этих двух часов.
Одно дело переодеться стариком-монахом и совсем другое изображать из себя женщину. К тому же ряса и накладная борода – маскарад несложный.
Рене не без испуга смотрел, как Жанна выкладывает на кровать своей госпожи целый ворох одежды – платье, чулки, перчатки, какие-то странные туфли и длинную широкую накидку с капюшоном. Напоследок она принесла корсет. Рене невольно вздрогнул:
- И это тоже?
- Разумеется, милый Рене. Вы стройны, но талия должна быть затянута, иначе даже женщина просто не влезет в платье.
Тем временем Жанна принесла воду, полотенца и принадлежности для бритья. Конечно, можно было положиться на широкий капюшон и не тратить времени на бритье, но графиня N боялась рисковать. Рене попытался объяснить, что такая мелочь роли не сыграет. Пришлось напомнить, что с пойманными любовниками порой расправляются довольно зверскими способами. Менее деликатная Жанна даже уточнила какими.
Бедный граф N готовился сопровождать свою неверную жену и даже предположить не мог, что в это время заключенный под стражу любовник бреется в его доме, его же бритвой, при помощи его же супруги. Он даже не подозревал, что подобная наглость вобще возможна.
Тем временем с бритьем было благополучно покончено и догадливая графиня распорядилась принести в комнату легкий ужин. Они выпили вина, съели немного гусиного паштета и продолжили превращать аббата в камеристку.
Тут Рене понял самое главное. Для того, чтобы одеться, ему придется сначала раздеться. А так как сам он с корсетом и платьем справится никак не сможет, ему придется раздеваться в присутствии дам.
- Скорее же, милый Рене, - поторопила графиня N, не поняв его замешательства.
Арамис почувствовал, как у него теплеют щеки. Но делать было нечего – он глубоко вздохнул и сердито равнул ворот рубашки.
Пока Рене раздевался, Жанна аккуратно складывала в узелок его одежду, не забывая попутно любоваться молодым священником. Шевалье был так хорош собой, что Жанна увлеклась и не заметила, что засунула в узелок не только всю его одежду, но и чулки с корсетом. Графиня N даже не обратила внимания на ее оплошнсть, так как перед ее глазами было зрелище куда более интересное, чем работа незадачливой камеристки.
Рене, ощущая эти взгляды, уже не раз покрывался горячей волной румянца и клятвенно обещал себе не соглашаться больше на подобную авантюру даже ради спасения собственной жизни.
Когда дошло дело до чулок, Жанна спохватилась и принялась торопливо рыться в узелке. Графиня выхватила его из рук камеристки и сердито шепнула ей на ухо:
- Меньше нужно было глазеть на господина д’Эрбле! Сейчас же выйди и принеси мою шкатулку!
Когда на Арамисе затянули корсет, он подумал, что как бы зверски не расправлялись вбешенные мужья с пойманными любовниками, до такой пытки им никогда не додуматься. Ребра нещадно сдавливали твердые узкие пластинки, несчастный аббат едва мог вздохнуть, а наклониться, казалось и вовсе было невозможно.
- Слишком туго? – озабоченно спросила графиня. – Но иначе нельзя. Вы скоро привыкните...
- Надеюсь! – выдохнул Арамис. – По чести, святая инквизиция куда менее изобретательна, чем нынешняя мода.
Жанна тихонько засмеялась, и Рене, обратив на нее внимание заметил, что она несет к столику какую-то шкатулку. Неужели его ожидает что-то еще?!
Он не ошибся. После того, как Арамис был одет и к его собственным волосам были прикреплены накладные локоны, графиня взяла шкатулку и подошла к Рене.
- Вы слишком бледны, друг мой, вероятно, из-за корсета. Но мы это сейчас поправим. - Она открыла шкатулку, в которой была различного рода памада, румяна, белила, подводка для глаз и специальные кисточки для нанесения вышеперечисленных веществ на лицо.
Графиня N была настроена решительно.
Арамис понял, что его ожидает еще и эта бесчеловечная процедура.
Минут пятнадцать графиня трудилась над его лицом. В это время Жанна положила в узелок с одеждой немного еды и алмазный перстень, которым Рене так ловко избавился от тюремного стекла. Перстень никак не подходил простой камеристке, и его пришлось снять.
Наконец, графиня оставила Рене в покое и подвела его к большому зеркалу. Жанна тоже поспешила полюбоваться на проделанную работу.
Рене взглянул в зеркала и был поражен – в отражении он увидел трех хорошеньких женщин! Две дамы были очень похожи друг на друга. Человек незнающий, непременно подумал бы, что Жанна привела с собой свою сестру.
…Прекрасная графиня еле дошла до кареты, опираясь на руку камеристки. Она почти потеряла голову от страха. О, что будет, если маскарад будет раскрыт!
Если бы Рене не поддерживал ее – куда надежнее, чем это сделала бы женщина, его спутница упала бы на ступеньки лестницы. Он, в отличие от своей нежной подруги, вполне владел собой. И, пожалуй, ему доставляло удовольствие дурачить и без того рогатого супруга – соперники находились друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Граф не обращал на служанку своей супруги ни малейшего внимания. А Рене, который достаточно насмотрелся на поведение камеристок, достаточно убедительно играл свою роль. Он чуть не рассмеялся в тот момент, когда кто-то из слуг графа помогал ему войти в карету.
Темнота оказалась неоценимой сообщницей. К тому же граф де N, стремясь поскорее удалить свою жену от источника соблазна, сам приложил все усилия к тому, чтобы задержки с отъездом не получилось.
Таким образом, в четверть второго ночи карета с опущенными кожаными занавесками в сопровождении десятка хорошо вооруженных сопровождающих покинула пределы замка. В карете сидели, прижавшись друг к другу, две женщины – более никого. Графиня некоторое время была в полузабытьи, намертво вцепившись в руку лже-камеристки. И лишь несколько нежных поцелуев помогли ей вернуться в реальность.
- Мы… уехали? – еле слышным голосом пролепетала она.
- Да, все благополучно! – как можно более ласково проговорил Арамис, понимая, что нервы бедной графини все еще напряжены до предела.
-О! – только и сказала она, опуская голову на плечо своего спутника.
Что написать о дальнейшем путешествии? Оно было весьма приятным. Графиня и ее «камеристка» чувствовали себя вполне довольными – благо, предосторожности, предпринятые графом, оказались как нельзя кстати. Закрытая карета, неразговорчивая охрана, которой был отдан только один приказ – доставить хозяйку к месту назначения, отсутствие долгих остановок – все было на руку любовникам.
Через двое суток к вечеру карета въехала в ворота замка, принадлежащего графине де N. Здесь ей предстояло жить ближайшие несколько месяцев – вымаливая у Бога и супруга прощение.
Настоящая камеристка должна была присоединиться к госпоже только на следующий день – Жанна при всем своем желании не могла преодолеть то же расстояние на почтовых со скоростью личного экипажа, который почти нигде не останавливался. Но и это обстоятельство вполне устраивало графиню Амалию. Возлюбленный волей-неволей оставался рядом с ней еще некоторое время.
Днем графиня с «камеристкой» в сопровождении трех или четырех слуг отправилась на прогулку.
- Что это за замок вон там, на холме? – спросил Арамис, указывая на небольшой, но очень красивый замок, построенный явно в начале прошлого века. Замок возвышался невдалеке от проезжей дороги. К нему вела широкая тисовая аллея.
- Это Ла Фер. – ответила Амалия.
- Ла Фер! – Арамис невольно приподнялся со своего места. – Такова была фамилия одного из моих ближайших друзей. Того, кого я знал под именем Атоса.
- Ваш друг, один из знаменитой четверки? – улыбнулась графиня.
- О, да! Я полагаю, что это вряд ли может быть совпадением. Тем более, что он упоминал, что его земли расположены где-то в этих местах… мы давно не виделись с ним…
- Вам было бы приятно встретить своего друга?
- Признаться – да. Очень приятно.
- Ну, я пошлю навести справки! – пообещала графиня, нежно глядя на своего спутника. – Я давно не была здесь, потому не могу знать подробности. Но слуги наверняка знают…
…На следующий день Арамис знал, куда именно направится, покинув замок графини Амалии.
Пока графиня сладко спала, он воспользовался свободным временем и разобрался в бумагах Гастона. Часть следовало оставить при себе и отдать кому следовало. Вторая часть могла скорее заинтересовать совсем других людей. И обе нужно было доставлять как можно более срочно.
Для доставки второй части бумаг требовался верный, очень верный человек.
Такой человек неожиданно нашелся на расстоянии не более полутора-двух лье.
Но согласится ли граф де Ла Фер на предложение давнего друга?
Ответ на этот вопрос был только делом времени…

0

8

История четвертая,
Про то, что старых друзей навещать не только приятно, но и полезно.

Странный это был диалог. Потому что активное участие в нем принимал только один собеседник. Второй ограничивался минимумом слов.
Долговязый светловолосый человек, одетый как знатный состоятельный дворянин, при шпаге, стоял во дворе замка и срывающимся от гнева голосом кричал:
- Я не намерен более терпеть такое нахальное, возмутительное, вызывающее поведение с вашей стороны! Вы ответите по всем правилам за оскорбление, нанесенное моей супруге!
Приезжему дворянину отвечал из окна второго этажа голос спокойный и звучный:
- Я сказал вам, сударь, что не принимаю гостей, и намерен повторять это снова и снова. До тех пор, пока вы не поймете.
- Так не принято в приличном обществе!
Вместо ответа последовало легкое, но весьма выразительное движение плеч, которое вряд ли возможно было заметить снизу. Жест выразил досаду и скуку одновременно. Приоткрытая створка окна с треском захлопнулась. Хозяин замка явно не желал с кем-либо разговаривать.
Более умный и менее возбужденный происходящим человек тотчас понял бы, что дальнейшие доводы приводить бесполезно. Но гость – как уже понятно из разговора – гость незваный и нежелательный, покидать двор не спешил. Он бросил поводья лошади сопровождавшему его слуге и, бормоча проклятия, принялся колотить молотком в дверь особняка.
Старая дверь потеряла былую презентабельность, но не утратила своих чисто утилитарных полезных качеств. Дубовые створки лишь слегка скрипнули.
- Я вызываю вас на дуэль! Слышите, господин нахал!
Дверь неожиданно распахнулась. Хозяин дома появился на пороге с пистолетом в одной руке и с обнаженной шпагой в другой. Гость, онемевший от такого поворота дел, слегка попятился.
- Я не жалуюсь на слух, господин маркиз.
- Моя жена…
- Плевать я хотел на вашу жену. Убирайтесь ко всем чертям, Лавальер, пока я не убил вас на месте. Мне, право, будет слегка досадно, что вы поплатитесь жизнью за ханжество вашей супруги. Вы были славным собутыльником, но…
Маркиз колебался.
- Граф, вы принесете нам свои извинения, или… - уже далеко не так решительно и громко, как прежде, начал было он.
- Перейдем к «или».
Хозяин дома с тем же ужасающим спокойствием принял боевую позицию. Пистолет он заткнул за пояс.
- Что это значит, граф?
- Вы меня вызвали на дуэль? Я готов дать вам удовлетворение. Немедленно. На мнение мадам де Лавальер мне наплевать. Мне наплевать также на то, где она возьмет деньги на ваши похороны.
- Граф, вы пьяны! – теперь в голосе маркиза ясно прорезались истерические нотки.
- Да, – спокойно согласился граф. – Я пьян. Но не думайте, что это помешает мне проколоть вас. Просто я потрачу на это несколько больше времени…
Маркиз де Лавальер, набожно перекрестившись, отступил на шаг назад.
Как раз в этот самый момент раздался цокот копыт. Во дворе дома появилось новое действующее лицо. Молодой мужчина в скромном наряде простого горожанина легко спешился и, ведя коня в поводу, приблизился к хозяину и гостю.
Лавальер оглянулся. Каким бы скромным ни был наряд вновь прибывшего, цепкий взгляд маркиза тотчас определил, что перед ним – птица не простая. Мещане не обладают военной выправкой, мещане не носят на пальцах кольца с алмазами, мещане не смотрят на дворян так прямо и пристально. Это привилегия равных по положению.
- Кажется, я помешал вам? – с легкой иронией в голосе осведомился пришелец. – Атос, я не вовремя?
Граф вздрогнул и устремил на еще одного незваного гостя взгляд, полный немого изумления.
- Арамис, вас ли я вижу?
- Я самый. А это что за господин?
- Это господин маркиз де Лавальер, мой сосед.
- А! – с еще более заметной иронией откликнулся пришелец. – Несчастный муж своей сварливой жены? Что он вам сделал, граф?
- Какое вы имеете право спрашивать о таких вещах? – маркиз, опомнившись от неожиданности, бросился в новую словесную атаку.
- Такое право, что вы, маркиз, немедленно покинете этот дом. Иначе я вынужден буду сообщить о вашем поведении людям, которые способны объяснить маркизе де Лавальер, что она не права… Если граф не принимает гостей, то у него на это есть причины. Веские причины, вы понимаете, маркиз?
Не обращая более никакого внимания на маркиза, который просто задохнулся от высокомерного тона, каким с ним вздумали говорить, незнакомец неторопливо достал из сундучка, притороченного к седлу, небольшой пакет.
Господин де Лавальер обладал хорошим зрением. Его гнев тотчас сменился липким, невыразимым ужасом. На свертке мелькнула печать – герб кардинала де Ришелье был слишком знаком маркизу, чтобы спутать его с каким-либо другим.
Защита чести супруги отошла на второй план. Следовало спасать свою собственную шкуру. Маркиз готов был поклясться, что перед ним – посланец кардинала. А с кардиналом шутить не стоило. О, еще как не стоило!
Хозяин дома с прежним ледяным спокойствием стоял в дверях, даже не удосужившись вложить шпагу в ножны.
Маркиз почувствовал себя щенком, над которым нависли два матерых волкодава.
- О, понимаю, понимаю! – поспешно сказал он, выдавливая из себя улыбку. – Государственные дела не терпят отлагательств… я потерплю…
- Вы немедленно принесете свои извинения господину графу за доставленные ему неудобства! – в голосе посланца звенел металл.
- Прошу меня извинить… о, это же такой пустяк… обычное женское любопытство, не более того…
- Женское любопытство может привести к большой беде! – медленно произнося каждое слово, сказал незнакомец. Лавальер слишком долго прожил в столице, чтобы не понять – этот дворянин (чтобы его черти взяли!) с его чистым, лишенным всякого провинциального акцента выговором прибыл из Парижа. Ну и что, что скромно одет? ТАК разговаривать могут только те, кто имеет власть. Власть же… Ах, как нехорошо вышло! Ах, как нехорошо!
- Милости просим к нам в гости, если вы, сударь, ненадолго задержитесь в наших краях. Ах, мы здесь почти не видим новых лиц. И приемов почти никто не устраивает! Ах, как приятно будет, если вы посетите нас! Здесь совсем недалеко!
Маркиз согнулся в поклоне. «Посланец кардинала» чуть прикрыл подозрительно блестящие глаза и глубоко вздохнул, чтобы не рассмеяться. Смех душил его чем дальше, тем больше.
Граф одобрительно покачал головой. И слегка усмехнулся.
Через пару минут маркиз и его слуга уехали.
Хозяин и гость остались вдвоем.
- Атос.
- Арамис.
Последовало крепкое дружеское объятие.
Затем гостя пригласили в дом.
Рене д`Эрбле за последние несколько лет привык находиться во всякой обстановке. Сам он жил в келье, которую можно было назвать спартанской: кровать, полки с книгами, стол, пара стульев. Бывать ему приходилось в кабинете ректора коллегии (сдержанная, элегантная роскошь, заметная лишь опытному взгляду), в особняках знатных господ (всякий устраивал быт на свой вкус), в будуарах изнеженных дам (уют и томная пышность), в придорожных гостиницах (неважно, какая обстановка – лишь бы было чисто, тихо и имелась удобная кровать), в тюрьме (сыро, темно, никаких удобств, кроме соломенного тюфяка). Но то, что его окружало сейчас, было совсем непохоже на все, что он видел ранее.
Все, что его окружало сейчас, когда-то было добротным, купленным с любовью, ухоженным.
Когда-то – но не теперь.
Теперь это – нет, даже не ветшало, не приходило в упадок, не изнашивалось с годами. Это просто умирало. Медленно, но верно.
Рене с ужасом смотрел по сторонам.
Дубовые панели на стенах давно никто не полировал мягкой тряпочкой. Грязи не было, и в то же время казалось, что все вокруг покрыто толстым слоем пыли и паутины.
А еще был холод, наводивший на мысль о склепе. Было очень холодно. Нестерпимо холодно для дома, где живут люди.
Здесь была промозглая, неприветливая зима, грозившая превратиться в вечный сон. Ни намека на будущее. Еле теплящееся сегодня. И – вчера, ставшее упреком.
Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.
Гость ловил себя на суеверной мысли, что ему хочется перекреститься.
Обитель человека, заживо похоронившего себя, он видел впервые. И ему было невыносимо больно от мысли о том, что этот человек – его друг. Атос. Лучший из четверых. Выше всех на голову в любом деле. Безупречность, пытливейший, глубокий ум, благородство, искренность, бескорыстность – и это запустение? Эта пыль. Этот ледяной воздух. Это горькое одиночество в доме, достаточно просторном для того, чтобы принимать гостей, иметь обширный штат слуг, жить на широкую ногу…
Они оказались в комнате, которая служила кабинетом для хозяина. И Арамис с каким-то невыразимым облегчением увидел, что стол завален книгами. Книги дышали, книги жили. От книг шло почти осязаемое тепло человеческих рук. Фолианты эпохи Возрождения в толстых переплетах, сафьяновые обложки изданий конца прошлого века…
На краю стола стояла открытая бутылка вина.
Камин не горел. Его, похоже, вообще не топили нынешней осенью…
Перехватив взгляд гостя, Атос только усмехнулся. Усмешка была горькой и мудрой одновременно.
- Сейчас я кликну Гримо. Он распорядится насчет ужина. Конечно, друг мой, у меня совиное гнездо, но накормить гостя я всегда могу. Не сомневайтесь.
Граф коротко свистнул.
На зов появился Гримо. В первую секунду он остолбенел на пороге, увидев, что граф не один. Еще большее изумление отразилось на лице слуги, когда он понял, кто сидит в кресле.
- Здравствуй, Гримо! – сказал Арамис.
Слуга молча поклонился до земли.
- Камин, ужин, вино, - распорядился Атос. Секунду поколебавшись, добавил: - Приготовить комнату для гостей, нагреть ванну. Все, ступай.
Безмолвная тень исчезла.
- Как вы меня нашли? – спросил Атос. Арамис улыбнулся.
- Счастливая случайность. Я оказался рядом с вашим домом, и решил заехать.
Глаза Атоса потеплели. Он протянул старому другу руку.
- Арамис, я рад вас видеть. Но что такое вы мне привезли? От этого свертка в ваших руках Лавальер шарахнулся как черт от ладана!
- Это? – Арамис рассмеялся. – Атос, я же знаю, что вы любите выдержанный херес! Здесь две бутылки. Из личного погреба господина де Ришелье.
- Что я слышу! В прежнее время нас снабжал вином квартирный хозяин д`Артаньяна, этот каналья Бонасье – если я правильно помню его фамилию. А теперь вы пользуетесь личным погребом кардинала? Вы у него на службе? Ничего не понимаю!
- У него на службе граф де N. Считайте, что бутылки попали к нам, минуя графа.
- А… - протянул Атос. И слегка улыбнулся. Эта еле заметная улыбка, так хорошо знакомая Арамису, свидетельствовала о том, что Атос понял куда больше, чем ему объяснили. – У мадам Амалии отличный вкус. Вся их семья этим славится.
Арамис покраснел до корней волос. И отвел взгляд.
- Придется оказать ответную любезность. Завтра же пошлю к ней Гримо – у меня, на счастье, есть, чем ответить. Прекрасное вино урожая 1595 года… Кстати, отведайте-ка вот этого. Вам должно понравиться.
Атос встал и взял с поставца еще один бокал. Плеснул туда вина из бутылки, стоявшей на столе. Таким же привычным жестом наполнил свой бокал.
Откинул со лба челку – еще один жест, отлично знакомый Арамису.
- Я рад вас видеть, любезный друг.
Былые товарищи по оружию осушили бокалы.
Гримо тихо и незаметно возник в комнате, притащил охапку дров, растопил камин. Еле заметное движение пальцев Атоса подсказало слуге, что нужно также зажечь свечи.
Арамис, все это время машинально потягивавший вино – в самом деле терпкое и ароматное, закончил обозревать комнату. Теперь можно было украдкой рассмотреть хозяина дома.
Бог с ним, с запустением вокруг. Три дня работы десятка слуг, достаточное количество средств – и все можно привести в порядок. Куда страшнее было осознать то, что некому было наводить этот порядок. Арамис постоянно ловил себя на мысли о том, что подсознательно готовился к чему-то страшному, но реальность превзошла все его опасения во много раз.
Атос спивался.
Раньше, в благословенные времена, когда их было сначала трое, потом – четверо, Атос тоже пил. Но тогда на то существовала причина. Мрачный кошмар, отравлявший жизнь Атоса, давным-давно исчез.. Но бутылка вина по-прежнему служила спутницей Атоса. И, кажется, превращалась уже не в спутницу, а в госпожу.
На графа было жутковато смотреть. Взгляд не потерял прежней мудрости и величавого спокойствия, но веки были воспаленными, глаза – мутными, точно подернутыми пленкой. На правом виске беспокойно билась набрякшая фиолетовая жилка. Следить за прической Атосу, видимо, не хотелось, и он ограничивался тем, что перетягивал волосы сзади кожаным шнурком. Черты лица, такие чеканные и благородные, словно расплылись, приобрели какую-то странную, непривычную неопределенность. Лоб прорезали несколько морщин, особенно заметных, когда Атос поворачивался к свету.
Пламя камина с безжалостной ясностью показывало, что Атос постарел. И причина этого заключалась именно в беспробудном, каждодневном пьянстве.
Сил не было смотреть на Атоса, которого Арамис знал и любил таким деятельным, рассудительным, спокойным, полным сил, всегда готового выручить друга из беды или просто затруднительного положения… на Атоса, который превращался в горького пьяницу.
Арамису невольно пришло на ум дерево, росшее под окнами его кельи в Нанси. Позапрошлой осенью, когда ремонтировали монастырскую стену, топор плотника случайно повредил могучий дуб, которому было уже лет сто. Исполинское дерево, казалось, даже не заметило подрубленного корня. Зазеленело весной. Но к середине лета листья пожелтели, пожухли. И сильная гроза, разразившаяся как раз накануне отъезда Рене в нынешнее путешествие, повалила дерево, сломав его как щепку…
…- Вы мрачны, мой друг? Что за забота? – голос Атоса вывел Арамиса из задумчивости. Голос, оставшийся прежним – глубоким, звучным и спокойным.
- Я просто устал, – поспешно ответил Арамис. – Но это ерунда. Я сейчас приду в себя. Я не стесняю вас, Атос? Вы живете отшельником.
- Отшельником поневоле, Арамис. – Атос снова наполнил бокалы. – Я признаю только настоящую дружбу и настоящие отношения. А то, что окружает меня здесь… Блеф, мишура.
- Вы в ссоре с маркизом Лавальер? – Арамис сам налил себе вина и подошел к камину. – Это на вас не похоже. В прежние времена вы, кажется, неплохо ладили.
- Да, потому что маркиз был не женат! – Атос холодно усмехнулся. – А женитьба, мой друг, порой до неузнаваемости меняет людей… впрочем, вам эта метаморфоза не грозит в любом случае. Как и мне.
- Портоса женитьба изменила мало! – возразил Арамис, невольно улыбнувшись.
- Вы видели Портоса? - удивился Атос.
- Да, с месяц тому назад. Мне вдруг стало везти на случайные совпадения, которые приводят меня к старым друзьям. Сначала – Портос, потом – вы…
И Арамис принялся описывать свое пребывание в поместье достойного господина дю Валлона во всех подробностях, упуская лишь то, что касалось его личных дел и обстоятельств, которые привели его в Пикардию. Аббат видел, как меняется лицо Атоса. Оно просветлело, морщинки вокруг глаз стали менее заметные, на губах появилась легкая улыбка – та самая, которая так шла графу.
Но, к сожалению, даже самый подробный рассказ рано или поздно заканчивается.
- А д`Артаньян? Вы что-нибудь знаете о нем? – спросил Атос после некоторой паузы.
- Я едва не встретился и с ним. Мы разминулись в Париже буквально на несколько часов. Если бы я сразу занялся не своими делами, а поисками нашего лейтенанта, мы бы непременно успели переговорить. Но я освободился лишь к вечеру – полк выступил в поход. Кардинал начал очередную военную кампанию во Фландрии… Возможно, я и встречу его… если успею вернуться… Но мы отвлеклись. Поговорим лучше о вас.
Атос вновь пожал плечами.
- Про меня? Ничего интересного.
Вновь вошел Гримо, который принес незамысловатый ужин. Арамис, который не прочь был подкрепиться, с радостью принялся за еду. Атос едва притронулся к крылышку пулярки. Зато не забывал наполнять бокалы.
- Вы ничего не едите! – мягко упрекнул друга Арамис.
- Я не голоден.
Эти слова сопровождались мягкой, чуть грустной улыбкой. Арамис опустил глаза и прикусил нижнюю губу. Атос почти не ел. Нормальную пищу ему заменяло вино…
- Так что у вас случилось с маркизом де Лавальер? – вернулся к начатой ранее теме Арамис.
- Пустяки! – Атос пошевелил дрова в камине. – Маркиз стал глупцом, и теперь за него думает его супруга. Она возглавляет попечительский совет нашего прихода. Мнит себя святой, потому что раз в месяц сама кормит обедом своих бедняков и дает милостыню щедрее, чем остальные. Редкая ханжа. Раз в полгода является в церковь с округлившимся животиком и начинает умильным голосом рассуждать о будущей малютке.
- У маркиза выводок детей?
- Ни одного. Все беременности заканчиваются или выкидышем, или появлением мертвого ребенка. Именно поэтому маркиза особенно невыносима. Она решила, что отсутствие детей – наказание за какой-то грех, и теперь усердно вымаливает прощение. Недели три назад она явилась ко мне. Узнать, почему я пропустил воскресную службу. Хочу сказать вам, мой друг, что я не забываю своих христианских обязанностей… хотя и не афиширую это. Словом, в церкви я бываю довольно часто. – Атос со стуком поставил на пол пустую бутылку и тотчас взял с подноса ту, которую принес Гримо. – Маркиза приехала в понедельник к обеду. Видимо, она надеялась, что я приглашу ее к столу. У меня же не было ни малейшего желания слушать ее проповедь. Естественно, я приказал Гримо сказать ей, что меня нет дома. Кажется, я сделал это слишком громко.
Арамис усмехнулся.
- Да… я сделал это громко, потому что хотел, чтобы она услышала. Я думал, что она умнее и поймет намек. Признаюсь, я был слегка пьян, однако, старался выбирать слова, которые приличная женщина может слушать без ущерба своей чести.
Атос встал из кресла и прошелся по комнате. Пламя в камине горело ярко и весело, промозглый воздух теплел с каждой минутой.
Арамис смотрел на него и кусал губы. Невероятная вещь: граф был не просто пьян – он был пьян мертвецки. Но при этом не терял ясности ума. Иной человек в подобном состоянии валится в кровать и спит до утра, иной – пускается в дебош, пока опять же не валится без сил на том месте, где его застигла усталость, иной поет песни… Здесь ничего подобного не наблюдалось. Если не вглядываться в лицо Атоса и забыть о том, что только за последний час он выпил не менее полутора бутылок крепкого выдержанного вина – не подкрепляя при этом свои силы какой-либо едой, то граф казался совершенно трезвым. Голос звучал уверенно и ясно. Руки не дрожали, походка была твердой. Вот разве что Атос все же старался не ходить, а сидеть, поставив свой бокал на широкий подлокотник кресла.
- И что же было дальше? – спросил шевалье.
- А то, дорогой друг, что маркиза дала Гримо пощечину и заявила, что он такой же лгун и пьяница, как и я. После чего велела кучеру поворачивать. Если я говорил громко, то и она не позаботилась о том, чтобы говорить тише. Я сам наказываю своих слуг, и никогда не позволю делать это другим. Оскорбление было нанесено в равной мере как Гримо, так и мне. Гримо служит мне верой и правдой много лет. Потому я решил вступиться за него, как вступился бы за честь любого порядочного человека.
Еще глоток вина.
- Маркиз уверяет, что я швырнул в его жену бутылкой.
- Полноте! – Арамис не мог удержаться от смеха.
- Вот! Вы сразу поняли, что я не мог этого сделать! Она, конечно, глупа и чванлива, но я – дворянин, и не могу швырнуть в женщину бутылкой. Ни пустой, ни – тем более! – полной.
- Даже не сомневаюсь, Атос. Но вслед маркизе что-то полетело?
- «Жизнеописание двенадцати цезарей»! Это было первое, что попалось мне под руку. Я был, признаться, сильно раздражен, и потому не попал. Маркиза подобрала книгу и увезла с собой… Одно это обстоятельство должно было показать Лавальеру, как в все в действительности произошло. Но он предпочел поверить своей жене. А эта ханжа оказалась не только дурой, но и лгуньей. Впрочем, обычное сочетание…
- И он приехал просить у вас удовлетворения?
- Именно! Причем не соизволил вернуть книгу. А она мне дорога, это прекрасное редчайшее издание. Друг мой, завтра с утра мы с вами осмотрим библиотеку. Полагаю, вы оцените ее по достоинству. А сейчас – будем веселиться и говорить, пока не закончится вино! Предупреждаю, что у меня неплохой погреб. Вы располагаете временем?
- Для вас у меня всегда есть время.
Поскольку спешить было некуда, друзья в самых удобных позах развалились в креслах и принялись разговаривать.
Они пили шамбертен и вспоминали прошлое – счастливое недавнее прошлое, когда их было четверо. Арамис старался всеми возможными способами заставить говорить Атоса.
Атос же то охотно поддерживал разговор, то впадал в какое-то странное оцепенение, весьма похожее на сон с открытыми глазами. Это случалось, когда Арамис увлекался и слишком долго не спрашивал графа о чем-либо. Впрочем, при первом же слове, сказанном чуть громче, Атос тотчас приходил в себя и отвечал так, словно и не уходил на время в какие-то потусторонние дали.
Иногда разговор касался настоящего – Арамис пересказывал последние парижские новости. В том числе рискнул упомянуть о последних политических событиях. Атос, по своей давней привычке, молча слушал, изредка покачивая головой. Но не выражал ни одобрения, ни порицания. Однако, Арамис понял, что его слова достигли цели – Атос все понял. Не хуже, чем в те самые счастливые былые времена.
Возникали в беседе имена общих знакомых.
Бутылки пустели.
Время незаметно шло вперед. За окнами робко забрезжил рассвет. Впрочем, это заметил только Арамис. У него начали предательски слипаться глаза, а голова сделалась тяжелой. Говорить было все труднее, шутки получались плоскими, невыразительными.
К тому же дрова в камине продолжали потрескивать, распространяя блаженное тепло.
Арамис еще помнил, как Атос что-то рассказывал ему. Что-то интересное, но мрачное. Кажется, разговор шел о вступлении в наследство этим самым замком. Длинная семейная история, которую стоило бы запомнить. Но звуки плыли в воздухе, не соединяясь в связную речь.
Не меньше десятка бутылок доброго вина, бессонная ночь, нервное напряжение – все это сыграло свою роль.
Как показалось Арамису – он сознательно уронил голову на руки и притворился спящим. Потому что у него больше не было сил ни видеть, ни слышать…
Он ошибался – он был на самом пьян. Пьян так, как никогда в жизни.

0

9

…Пробуждение было не из приятных.
Смотреть на светлый прямоугольник окна оказалось невыносимо – свет резал глаза и казался неестественно ярким. Лучи солнца причиняли боль.
Боль была во всем теле. Болели плечи, болели руки.
Казалось, каждую мышцу выкручивает целая бригада не слишком умелых, но очень старательных палачей. Ныло все, что могло ныть.
И жар. Сухой, сильный жар, мешающий дышать. Боже, кажется, он заболел… только этого еще не хватало!
Рене д`Эрбле заставил себя сползти с постели, и, не одевая меховые тапочки, которые принес заботливый Гримо, босиком поплелся к окну.
Хотелось пить. И лежать. Причем лежать неподвижно.
Питье нашлось в стоявшем на столике кувшине. Не просто вода, а кисленький сок из диких яблок. Аббат пил долго и жадно. Отрывать потрескавшиеся губы от прохладного горлышка кувшина совершенно не хотелось. Поставив почти опустевший кувшин на прежнее место, шевалье поплелся к зеркалу.
Посмотрел на себя. Невольно прикрыл глаза рукой и наморщил лоб.
Отражение имело вид весьма помятый: отвратительный и жалкий одновременно.
Под глазами набрякли фиолетовые синяки. На виске билась беспокойная лиловая жилка. Волосы спутались. Лицо заметно опухло. Губы были искусаны до багровых пятен.
- Это я? – спросил сам у себя аббат.
Урод в зеркале в точности повторил эти слова. И так же растерянно провел по волосам рукой, пытаясь хоть как-то привести в порядок прическу.
Рене д`Эрбле ни разу в жизни не напивался. Ни разу.
Сегодня сия метаморфоза произошла с ним впервые за двадцать девять лет.
Показываться кому-либо на глаза в таком непотребном виде было выше сил господина аббата. Всегда подтянутого, всегда застегнутого на все крючки, всегда подчеркнуто аккуратного, всегда одетого с изысканностью вельможи.
Арамис рухнул на постель и в отчаянии прикусил свою многострадальную нижнюю губу, которой и так изрядно досталось за прошлый вечер. Это была неисправимая привычка: когда он нервничал, он всегда начинал кусать губы.
Голова, которую заставили заниматься привычным делом – думать, решительно запротестовала против такого насилия. И потребовала, чтобы ее не терзали мыслями на любую тему еще некоторое время.
Пришлось подчиниться. Выхода все равно не оставалось…
Смотреть на свет оказалось возможно только через ресницы.
Рене лежал и пытался представить, каково сейчас Атосу.
И какая радость для человека может заключаться в том, чтобы изо дня в день заливать в себя адские дозы вина или сидра?
Выходило, что никакой.
Роль ангела-спасителя досталась Гримо, который принес воду для умывания, чистое льняное полотенце и бритвенные принадлежности. Слуга посмотрел на друга своего господина и понимающе покачал головой. Арамис почувствовал, что краснеет от стыда. Но объяснять ничего не пришлось – Гримо развернулся и исчез, чтобы через короткий срок вернуться со стаканом, в котором плескалась какая-то горячая жидкость.
Гримо почтительно поклонился и показал, что содержимое стакана нужно выпить одним глотком.
Арамис принюхался. Пахло варево не слишком аппетитно.
- Ты уверен, Гримо?
Слуга серьезно кивнул.
- Не нюхайте. Пейте сразу.
Арамис последовал совету. Глотку обожгло не хуже, чем душу нераскаявшегося грешника – адским пламенем. Арамис поперхнулся и долго откашливался. Учитывая, что любое движение причиняло ему невыносимую боль, процедура была не из приятных.
Но уже через несколько мгновений железный обруч, стягивавший виски, чуть-чуть ослаб. Аббат понял, что свет уже не режет глаза. Более того – голова сама повернулась в сторону застывшего у кровати Гримо. Именно голова, а не все туловище, как то было до принятия чудодейственного напитка.
- Полежите! – приказал Гримо.
Арамис не мог не послушаться. Всем своим видом слуга показывал, что ему-то это состояние отлично знакомо, и он прекрасно знает, как облегчить страдания.
Горячая волна опускалась все ниже и ниже, принося облегчение. Гадкий привкус во рту пропал, вместо него возникла свежесть сродни той, которую дарует отвар из листьев мяты.
Аббат растянулся под теплым одеялом. К его великому изумлению, кровать в комнате для гостей оказалась весьма удобной и мягкой. И вообще – при дневном свете комната отнюдь не выглядела заброшенной и холодной.
Со двора доносились какие-то звуки.
Боли уже не было. Потому Арамис в конце концов поддался вполне объяснимому любопытству и подошел к окну.
То, что он там увидел, поразило его до глубины души. А когда он прислушался, удивление его возросло еще больше.
Во двор был вынесен добротный стол, сделанный местными мастерами-краснодеревщиками и стул с высокой спинкой.
Атос, аккуратно причесанный, выбритый до скрипа, в красивом камзоле и белоснежной рубашке, сидел за столом, перед которым толпились не менее двух десятков человек – по виду, зажиточные крестьяне или мелкие буржуа. Граф перебирал какие-то бумаги и разговаривал с одним из этих людей.
Сквозь приоткрытое окно было прекрасно слышно все до слова. Речь шла о большом пруде, который находился на землях, принадлежащих Атосу. Полгода назад там начали разводить карпов. Речная рыба дорого ценилась в Париже, да и местные аристократы с удовольствием покупали ее к столу. Пруд был сдан в аренду одному предприимчивому крестьянину, который за короткий срок раскрутил дело так, что рыбный промысел стал весьма выгодным. Граф регулярно получал свою долю дохода.
- Скажите, Дидье, а можно ли таким образом разводить другую рыбу? – спрашивал Атос.
- Нет, ваша светлость, ведь в пруду не проточная вода! – с поклоном отвечал арендатор. – Карпы любят ил и спокойную воду, здесь им нравится. А для той же форели вода должна быть живой и чистой. Хотя если вложить деньги, прочистить протоку к Луаре и сделать ряд запруд, чтобы вода текла быстрее, то я ручаюсь, что можно будет разводить и форель тоже.
- За осень и зиму сделайте, пожалуйста, все необходимые расчеты. Я подумаю тоже, сколько денег готов вложить в развитие вашего дела.
- Если ваша светлость согласится не брать с меня зимой полную стоимость аренды, то к весне я сам смогу справиться с задачей своими средствами. Весной же потребуется непременно прочистить пруд.
Атос кивнул в знак того, что он вполне согласен с этим суждением.
К столу подошел следующий посетитель. Это был мельник – здоровенный детина с пудовыми кулаками. Было интересно видеть, как он робеет перед графом, неумело кланяется и мнет в руках фетровую шляпу.
Но Арамис больше смотрел не на мельника, а на своего друга. Атос спокойно разговаривал с этими простыми людьми, арендаторами, малограмотными крестьянами, и вел себя так, как и должен вести знатный сеньор, который ценит тех, кто приносит ему доход. Почти каждому граф задавал вопросы не только по делу, но и просто так – о домочадцах, о каких-то радостях и проблемах. Нужно было видеть, как лица озарялись улыбками. Атос не спутал ни одного имени, ни разу не ошибся в именах детей. Оказывается, графа любили в этих краях. Если с сеньорами отношения складывались по-всякому (вспомнить ту же маркизу Лавальер), то простой люд господина де Ла Фера, судя по всему, боготворил.
В сцене, которую наблюдал Арамис, сквозила какая-то патриархальность, не наигранная, истинная красота. Аббату невольно пришло на ум одно сочинение средневекового автора, прочитанное им накануне отъезда. Там были рассуждения об отношениях христиан первых веков существования новой веры, когда господа даровали рабам свободу, и начинали жить единым домом. Причем рабы не разбалтывались, а начинали относиться к своим обязанностям куда более ревностно, чем когда были не свободны: «Отныне им требовался лишь разумный контроль и доверие со стороны господина. Два этих качества приносят больше пользы, чем кнут и окрик».
Более часа продолжалась эта сцена. Арамис, окончательно пришедший в себя, забыл и про воду для умывания, которая давно остыла в тазике, и про беспорядок, в котором находилась его одежда.
Атос, который вчера вечером показался ему опустившимся пьяницей, сегодня был прежним: внимательным, строгим и в то же время бесконечно доброжелательным.
- Атос, я восхищен! – сказал Арамис, когда друзья сели за стол перекусить. На сей раз эта процедура проходила там, где и положено по этикету – в столовой. Прислуживал Гримо, но пища была приготовлена не его руками: в замке, оказывается, была кухарка.
К слову сказать, Атос почти не пил вина. Арамис был очень благодарен графу за обычную деликатность: не было сказано ни полслова по поводу того, что аббат вчера позволил себе лишнего. Насмешливый д`Артаньян и простодушный Портос непременно не упустили бы случай поехидничать над скромником, который вдруг повел себя совершенно по-мушкетерски и оказался неубедителен в роли залихватского вояки, отдыхающего за столом.
- Вас вчера что-то расстроило, Арамис? – Атос положил другу на тарелку побольше гусиного паштета.
- Нет-нет! – поспешил ответить Арамис. – Во всяком случае, с тех пор, как я здесь, меня ничего не волнует. Я нахожусь в самом приятном обществе, какое только мог бы пожелать для себя. Вы стали настоящим барином, друг мой. Причем гораздо более серьезным и рачительным, чем наш друг Портос, который тоже ведет жизнь помещика.
- Полагаю, у Портоса доход с имения по крайне мере вдвое больше, чем у меня! – серьезно ответил Атос. – Я занимаюсь Бражелоном поневоле, не особо вникая в дела.
- Но я видел собственными глазами, что вы как раз очень хорошо ведете свои дела!
- От этих людей зависит не только мое благополучие. Вы сами знаете, что мне лично надо немного. Я не требователен, роскошь мне совсем ни к чему. Крыша над головой, чистое белье и бутылка приличного вина с хорошим бисквитом – все, что мне нужно. Гостей я принимаю редко и без особого удовольствия… понимаете, что это суждение не имеет никакого отношения к вашему визиту. Вам, как и д`Артаньяну, и Портосу я всегда рад.
Арамис молча поклонился с выражением искренней благодарности на лице.
- Мне хватило бы для моих расходов и того, что отдает мне добряк Марто, мельник. – Атос задумчиво посмотрел на друга. – Но видите ли, Арамис… у меня есть определенные обязательства перед бывшим владельцем этого поместья, моим дальним родственником по линии матери. У него была родня и ближе, чем я, он мог бы выгоднее распорядиться имуществом. Но дело в том…
Казалось, Атос раздумывает над тем, продолжать ли этот разговор. Арамис заметил его неловкость и тотчас проговорил:
- Атос, если дело из тех, о которых не рассказывают посторонним, то я вам верю беспрекословно.
- Как раз вам я могу сказать все, потому что это тайна не из тех, которые хранят слишком строго. У покойного виконта не было семьи. Он жил как заядлый холостяк. Но когда ему перевалило за полвека, он влюбился. Влюбился в простую девушку. И у него был сын. Он узнал об этом не сразу. Тайна открылась, когда умерла мать этого ребенка. Мальчик оказался умным, тянулся к книгам и не скрывал, что его мечта – стать судейским чиновником. Он считает себя сиротой, а виконта знает не как отца, а как своего благодетеля. Умирая, Бражелон завещал поместье мое. Он написал мне письмо, в котором все откровенно рассказал. И особо отметил, что юноша собирается поступать в Сорбонну. Было поставлено условие: до окончания срока обучения часть доходов от поместья должны идти на оплату занятий, жилья и прочих расходов молодого человека. Если он проявит себя с лучшей стороны, я должен буду отдать ему некие бумаги, подтверждающие его происхождение. Пока что мы оба соблюдаем поставленные условия: мой подопечный отлично учится, я обеспечиваю ему достойное проживание и оплачиваю издержки. Осталось два года. Я дал слово Бражелону. Я его соблюдаю.
- А потом? – быстро спросил Арамис.
Атос беспечно пожал плечами.
- Потом… не люблю это слово, Арамис. Помните, я неоднократно говорил вам и буду повторять это до бесконечности: вчерашним днем жить глупо. Будущим – бессмысленно, ибо все в руках Божьих. Нужно жить настоящим. Мое настоящее пока выглядит так, как вы видите. Ни убавить, ни прибавить что-либо я не могу.
- Вы хороните себя заживо в этой сельской тиши! - не выдержал Арамис.
Атос лишь ласково улыбнулся и вновь пожал плечами.
- Бури не по мне, Арамис. Но похоже, вас ко мне занесло отголоском вашей бури. Вы спрашиваете про меня, рассказываете про других. Но до сих пор не рассказали ни слова про себя самого.
Арамис отвел глаза. Про себя ему рассказывать совершенно не хотелось… хотя и стоило. Он собирался вовлечь Атоса в довольно рискованное дело, и долгом чести было посвятить графа в некоторые детали.
- Я стал священником, – ответил Арамис.
Атос улыбнулся уголками губ.
- Вы получили сан, - мягко поправил он. – Согласитесь, это не одно и то же. В те времена, когда вы были мушкетером, вы куда больше походили на священника, чем сейчас.
- А на кого я похож сейчас? – невольно краснея, спросил Арамис.
- На заговорщика. Причем на заговорщика амбициозного, но пока не слишком успешного.
Арамис покраснел еще больше.
- Пожалуй, так оно и есть… - признался он, вспоминая, как неуютно было сидеть в тюремной камере, куда он попал исключительно по собственной глупости. Впрочем, из двух зол – попасть в руки агентов Ришелье или попасть в руки ревнивого супруга – пришлось выбирать меньшую. – Но я всегда в некотором роде был не чужд политики. Мы все волей или неволей принимали участие в каких-то интригах. Вспомните хотя бы нашу поездку в Англию.
- Мы делали это не ради политики, а ради собственной чести. И ради дружбы. Разве не так?
- Именно так! – горячо поддержал друга Арамис. – Я понятия не имел, почему мы ввязались в это дело. Как, впрочем, и вы. И Портос. Но скажите, Атос… вы живете сейчас в полном уединении и находите в этом радость. Что, если я попрошу вас о великой милости… но милость эта может оказаться слишком опасной…
Теперь Арамис не покраснел, а заметно побледнел от волнения.
От Атоса мало что могло укрыться. Граф поднялся со своего места, промокнул губы салфеткой и подошел к Арамису.
- Друг мой, вы взволнованны. Понимаю ваши чувства. Подождите с рассказом. Да и не здесь говорить о серьезных вещах. Я предлагаю вам совершить небольшую прогулку по моим владениям. Она займет не более двух часов. За это время нам приготовят вкусный обед, не хуже тех, какими мы наслаждались в былые времена. Условимся – ни слова о деле, которое привело вас ко мне. Успокойтесь, обдумайте, что стоит говорить, а что не является вашей тайной. Вы можете вообще ничего мне не объяснять, если захотите – я сам не задам вам ни единого вопроса и забуду, что вы начали эту тему.
Арамис посмотрел на Атоса с благодарностью.
- О, граф…
Атос только покачал головой с той же ласковой улыбкой.
- Арамис, вы играете во взрослого, а на самом деле остались тем же мальчишкой, каким я вас узнал. Вас так же влекут чужие тайны и секреты… Что ж, вы мне дороги именно таким. И я, признаться, рад, что вижу перед собой деятельного, полного сил человека, а не мрачного священника, погруженного в напускное благочестие. Мне многократно доводилось беседовать с такими… Допивайте свое вино, и переодевайтесь для прогулки. Я заметил, что у вас не слишком добротная обувь. Гримо даст вам другую. И не сопротивляйтесь – ночью шел дождь, трава мокрая, и ваши башмаки просто не выдержат… Гримо, вы уже приготовили обувь для господина Арамиса?
Гримо утвердительно кивнул. Знаками он показал, что в своей комнате гость найдет также более теплый камзол и плащ.
Заботливость, с которой к нему относились в этом доме, тронула Арамиса. Он с благодарностью посмотрел на Гримо. Затем, повинуясь порыву, подошел и крепко обнял Атоса.
- Спасибо, мой друг. Вы всегда верны себе. Ответьте мне прямо только на один вопрос: сколько я могу гостить у вас?
- Мой дом в вашем полном распоряжении на любое время! – ответил Атос, также горячо обнимая Арамиса. – Несколько дней, месяцев – какое это имеет значение?
- Вы готовы терпеть даже не слишком удачливого заговорщика? – рассмеялся Арамис.
- Особенно не слишком удачливого. Пожалуй, удачливый перестал бы нуждаться в моих услугах! – парировал Атос.
Прогулка по старому, порядком запущенному парку, примыкавшему к дому, доставила Арамису немало приятных минут. Атос шел чуть впереди, как то и положено хозяину, и неспешно показывал гостю свои владения. Пруд, дубовую рощу, небольшой огородик, несколько полей, за которыми, в отличие от парка, заботливо ухаживали. Сходили и к мельнице, некоторое время постояли на запруде, слушая шум воды и грохот тяжелых жерновов. Мельник Дидье угостил господ сидром собственного приготовления и горячим хлебом, который с благодарностью был принят и съеден тут же. Берегом вдоль протоки вернулись назад, в дом. Сейчас он не казался унылым и заброшенным – ярко сияло солнце, Гримо раздвинул шторы в кабинете графа и в столовой. Жилые комнаты сначала как следует проветрили, а затем затопили камины везде, где только можно.
Обед оказался выше всяких похвал.
Потом друзья долго сидели в библиотеке, поразившей Арамиса богатством выбора и наличием редких изданий, которые отсутствовали даже в библиотеке коллегии в Нанси, славившейся своим великолепием.
О политике и делах не говорили вовсе. Правда, Арамис попытался начать важный для себя разговор, но Атос прервал его на первой же фразе:
- Друг мой, эта беседа подождет до завтрашнего утра. Полагаю, дело серьезное, но ночью лучше спать крепко и спокойно. Поговорим позже. Лучше пораньше лечь в кровать. Я намерен предпринять поездку в Блуа – вы будете сопровождать меня? Вам можно появляться в городе?
Арамис кивнул.
И друзья расстались, пожелав друг другу спокойной ночи.
Поездка в Блуа оказалась очень приятной. Маленький провинциальный городок поразил Арамиса чистотой улиц и тишиной. Впрочем, по сравнению с Парижем почти везде было тихо и чисто. В Блуа аббат попал впервые, и с любопытством разглядывал местные красоты. Посмотреть было на что: городок имел древнюю историю.
У Атоса нашлось несколько неотложных дел, он оставил Арамиса в довольно приличном кабачке, попросив подождать его около часа.
Лениво потягивая местное вино (весьма недурное), аббат от нечего делать разглядывал посетителей кабачка и прохожих на улице.
Внимание его привлекла карета, стоявшая у ограды особняка, который располагался наискосок от кабачка. Карета была сделана явно не местным мастером, кожаные шторки, верх дверного окошка и поднятую вверх ступеньку покрывал густой слой рыжей дорожной пыли.
На дверце виднелся герб, который шевалье д`Эрбле отлично знал.
Молодого человека, который вышел из кареты, он тоже знал. Франсуа VI, принц Марсийяк, маркиз де Гершевиль, граф де Ларошгийон, барон де Вертей, которому предстояло унаследовать титул герцога де Ларошфуко.
Принцу только что исполнилось двадцать лет, он был красив, знатен, богат. Но не слишком удачлив – отец его постоянно принимал участие в интригах и попал в немилость к кардиналу. Опала распространилась и на сына. В одном из писем, которые Гастон передал в руки Арамису, упоминалось, что оба изгнанника получили прощение. К тому же парламент утвердил, наконец, герцогский патент, который давал право на полное владение землями, получение доходов с них и возможность стать губернатором провинции. До этого старший Ларошфуко считался «герцогом по грамоте» и имел только придворные привилегии.
Что изменилось за полторы недели?
Молодой принц ехал в новое изгнание или же добровольно путешествовал? Путь в его земли лежал через Блуа.
Если принц отправлялся в изгнание, то насколько изменились обстоятельства в Париже? Кардинал переменил решение?
Подумать как следует Арамис не успел. Появился Гримо и жестом попросил шевалье следовать за ним.
Атос ждал друга у торговца книгами. По всему было видно, что граф и торговец давно знакомы друг с другом, и не раз беседовали на различные темы, связанные с книгами. Они и сейчас увлеклись ученой беседой. Атос представил Арамиса, и предоставил другу право ознакомиться с товаром.
Выбор был великолепным, и составил бы честь любому подобному заведению в Париже. Арамис, всегда отличавшийся склонностью к чтению, тотчас забыл про все на свете. Он бы охотно потратил в лавке все имевшиеся у него деньги – лишь бы некоторые из книг, стоявших на полках, тотчас переместились в его личный багаж. Но денег было совсем немного. К тому же ему предстояло путешествие, и аббат лишь с грустной улыбкой просматривал прекрасно изданные тома в богатых и не очень богатых переплетах из кожи или ткани. Даже подержать некоторые издания в руках казалось ему большим счастьем.
Он соблазнился лишь на томик Ронсара, который удобно было читать в пути. Небольшого формата книжка стоила не так дорого.
Атос кивком одобрил выбор друга.
Арамис не без сожаления покинул лавку, дав себе слово при возможности вновь наведаться сюда – уже с деньгами.
Друзья перекусили в одном из трактирчиков, Атос нанес еще пару быстрых визитов – и друзья направились назад. Пребывавший в состоянии глубокой задумчивости Арамис даже не заметил, что к седлу Атоса был приторочен сундучок, которого не было, когда они уезжали из поместья рано утром. Не заметил он и того, что Атос то и дело улыбается.
День шел своим чередом. После дороги последовал краткий отдых: Атос разбирал привезенные документы, Арамис, пользуясь случаем, дремал у себя в комнате.
После обеда Атос также сослался на неотложные дела, предоставив Арамису одному гулять по окрестностям и дышать свежим воздухом. Аббат не стал выяснять, что за неотложные дела образовались у Атоса, который не скрывал своего равнодушия ко всему земному.
Таким образом, встретились друзья только за ужином.
- Я хотел бы сделать вам подарок, Арамис! – неожиданно сказал Атос. – Признаться, я думал, что обидел вас, не совсем удачно выбрав слова в одной нашей беседе… помните, когда мы говорили о политике и вашем участии в различного рода интригах?
Арамис смутился.
- Но я заслужил такое суждение о себе. Вы были совершенно правы, Атос.
Граф лишь сделал неопределенный жест рукой.
- Вы просто не имеете достаточно практики. Я предложу вам учителя. Достойного учителя для человека думающего и желающего стать незаурядным дипломатом. Никто не упрекнет вас в том, что вы учились у глупца.
С этими словами Атос встал со своего места и протянул Арамису объемистый сверток.
Внутри оказалась книга.
То был «Государь» Макиавелли – роскошно изданный. Насколько мог судить по переплету Арамис, издание было одним из первых, и потому имело баснословную стоимость.
- Я не могу… - начал было Арамис, но тут же умолк, встретив взгляд Атоса.
- Друг мой. Жизнь быстротечна. Мы можем более не встретиться в этом мире. Я не так много трачу на себя и свои нужды. Вы приехали, вы уделили мне свое время, я почувствовал себя счастливым и нужным. Видите ли, у меня есть некие обстоятельства, по которым я не считаю себя вправе навязываться и вам, и Портосу, и нашему дорогому д`Артаньяну. Об этом мы, возможно, поговорим – если судьба сведет нас снова. Но я всегда готов принять вас у себя в доме. И мне будет очень приятно, если вы будете хранить эту книгу на память обо мне.
И Атос, улыбаясь со всей приязнью, на какую был способен, положил руку на плечо Арамису.
От подарков, сделанных с истинно королевским величием, не отказываются. Арамис почувствовал, что он ничего не может сказать в ответ. Руки у него дрожали от волнения и восторга. Подумать только – книга, на которую он днем лишь мельком посмотрел (зачем желать недоступного?), теперь находится в его полной собственности. И обязан он этому дару только дружбе и бескорыстию.
На закладке из мраморной бумаги, вложенной между страниц, четким ровным почерком Атоса была написана цитата: «Надо уподобиться опытным стрелкам, которые, если видят, что мишень слишком удалена, берут гораздо выше, но не для того, чтобы стрела ушла вверх, а для того, чтобы, зная силу лука, с помощью высокого прицела попасть в отдаленную цель…».
- А теперь, - сказал граф, - пойдемте ко мне в кабинет и поговорим. Я привел в порядок свои дела, и теперь могу отлучиться из поместья на срок до полугода. Вы ведь намерены просить меня о какой-то услуге, которая связана с путешествием?
Арамис вздрогнул и оторвал взгляд от книги.
- Да. Намерен. Атос, я в трудной ситуации…
- Вы уверены, что я справлюсь? – спросил Атос.
- Уверен. Буду откровенен: Атос, оставшись здесь, вы погубите себя. Вы – христианин, и должны отдавать себе полный отчет в своих действиях. То состояние, в котором вы пребываете, называется унынием. Библия ясно дает нам понять, что уныние – грех. Тем более тяжкий, если речь идет о человеке вроде вас. Чем вы заняты здесь?
- Читаю и пью вино, - усмехнулся Атос.
- Ругаетесь с соседями, которые даже не стоят внимания с вашей стороны. Если так пойдет и дальше, то Лавальер все же получит повод вызвать вас на дуэль.
- Я убью его, - на сей раз Атос пожал плечами.
Арамис украдкой вытер со лба бисеринки пота. Разговор, начавшийся вечером, перешел в ночной. Атос то был предельно откровенен, то уходил в глухую оборону. Арамису стоило большого труда держать ровный тон, быть красноречивым и приводить убедительные аргументы. Как то бывало не раз и не два в прежние времена, граф превосходил его на голову. А сражаться с человеком, который упорствовал в своем нежелании принимать участие в политической интриге, было неимоверно трудно. Арамис устал. Атос тоже устал.
- Не вижу смысла в ваших действиях… - задумчиво произнес граф.
- Моя жизнь и честь – в этом деле! – не выдержал Арамис. – Черт возьми, Атос! На кого я еще могу положиться? Грязь я беру на себя, вы же… Та часть, которую я хочу доверить вам, касается меня и только меня. Это уже не политика, это…
Он почувствовал, что его лицо заливает краска. И запнулся. Чёрт, да что с ним такое творится!
Невидимое напряжение, висевшее в воздухе, неожиданно исчезло.
Атос, два с лишним часа сидевший неподвижно, вдруг встал со своего места и подошел к камину.
В камине пылало пламя, камин дышал теплом.
- Эти письма предназначены женщине?
- Да.
- От этих писем зависит ее честь…
- Да. Ее честь и безопасность.
Атос смотрел на огонь. Потом перевел взгляд на Арамиса. Тихо усмехнулся.
- Кажется, этой женщине мы все четверо кое-чем обязаны. Не так ли?
- Да. Она оказала нам кое-какие услуги… своими письмами.
Окончательно заалевшие щеки Арамиса заставили Атоса замолчать.
Минуту-другую оба молчали.
- Я поеду, Арамис. Конечно, я поеду. Давайте ваши бумаги и объясняйте, что я должен делать. С этого и стоило начинать, а не заводить разговор про мое состояние и мои разборки с соседями…
Теперь Арамис побледнел. Атос, заметив это, сразу плеснул другу в бокал вина.
- Пейте. И объясняйте мне все подробно. Я назвал вас новичком в политике, но сам я – сущее дитя в такого рода вопросах. Пейте и говорите…
Рано утром, когда солнце еще только-только начало подниматься из-за дальней дубовой рощи, по дороге на Блуа проехали три всадника.
Двое ехали рядом. Один следовал сзади – ровно на таком расстоянии, чтобы не слышать разговор. Впрочем, даже если бы он и слышал, то все равно никому не рассказал бы, о чем беседует его господин со своим другом.
Не рассказал бы он и о том, как на развилке дорог у самого Блуа один всадник поехал прямо, а другой поворотил коня по лесной тропинке – сокращая путь и оставляя город в стороне. Разумеется, излишне упоминать о том, что перед расставанием всадники спешились и крепко обнялись. Один что-то сказал другому. Другой улыбнулся и ответил.
Дороги разошлись в разные стороны.
Далеко не сразу Арамис узнал, что Атос исполнил его поручение. Но какой ценой!
Письмо мадемуазель д`Отфор, предназначавшееся герцогине Марии де Шеврез, которое вез Атос, запоздало ровно на сутки. Досадная случайность заставила герцогиню и ее служанку покинуть Тур. Расставаясь со своей августейшей подругой, Мари условилась с ней о целом ряде оповещающих сигналов. Но сама же перепутала один из них, и сигнал спокойствия восприняла как сигнал к немедленному бегству. Атос не застал герцогиню в условленном месте. Верный данному слову, он бросился в погоню, опрашивая всех встречных. Дело осложнялось тем, что беглянки были переодеты в мужское платье, и ехали проселочными дорогами. Граф, который не слишком спешил в Тур, теперь погонял коня. Он почти не отдыхал, лишь однажды поддавшись на уговоры переночевать под крышей дома священника в маленькой деревеньке Рош-Лабейль.
В Ангулеме герцогиня получила бумаги, которые передал ей в гостинице молчаливый незнакомец. Как Мари не старалась, она не смогла выбить из парня ни единого слова. Мужчина, по виду – слуга в хорошем доме, только кланялся и объяснял что-то знаками. Мари куда больше поняла из писем. Ей следовало бы вернуться, но она пожелала продолжить начатый путь.
Убедившись, что бумаги попали по назначению, Атос поехал в обратный путь, не забыв, однако, написать Арамису на адрес, который тот оставил другу при прощании.
Опасное поручение было выполнено.
О том, какие последствия оно повлекло за собой, не знали ни граф де Ла Фер, ни аббат д`Эрбле, ни сумасбродная герцогиня де Шеврез, которая летела на почтовых в сторону испанской границы…

0

10

История пятая. Про то, что опекунство – вещь хлопотная, но приятная.

Все произошло быстро и даже как-то неожиданно легко. Карета остановилась перед поваленным грозой деревом, форейторы бросились освобождать проезд – и тут же были убиты меткими выстрелами. Сидевший в карете – мужчина лет сорока – выскочил наружу. Его ждали убийцы.
Это было именно убийство – дворянину даже не предложили поединок.
Охнув, мужчина повалился на землю.
- Бумаги! Заберите у него бумаги и драгоценности! Да пошевеливайтесь же!
Самое время – издалека доносился дробный перестук множества копыт. То приближался конный отряд. А люди в черных плащах вовсе не хотели попадаться кому-либо на глаза.
Несчастную жертву оставили валяться на дороге – убедившись предварительно, что этот человек мертв.
Предводитель наемников подошел к трупу и презрительно плюнул ему в лицо.
- Так закончат все, кто будет противиться герцогу Оливаресу.
Он снял ставшую ненужной маску.
И в этот момент откуда-то сбоку донесся отчаянный детский крик:
- Дон Мигель?!
Тот, кого назвали доном Мигелем, издал звук, больше похожий на звериный рык. Он бросился к карете. Там никого не оказалось.
Но там было то, что не заметили в первый момент: накидка, какие носят девочки в знатных семьях, и фарфоровая кукла.
- Девчонка! Он был с девчонкой! Быстро! Искать!
Мужчины в масках бросились исполнять приказание.
Топот копыт приближался с каждой минутой.
- Ее нигде нет, сеньор!
Дон Мигель швырнул игрушку на землю. От удара голова куклы отлетела, и упала прямо в руки убитому мужчине.
- Уходим!
Десять человек, не дожидаясь дополнительных указаний, взлетели в седла и пришпорили коней.
- Что случилось, Мигель? – спросил один из всадников у предводителя. Человека, который совершил подлое убийство, недостойное настоящего кабальеро. Человека, который ударил в спину дворянина, равного себе по положению.
- Эта паршивка Тереза видела меня. И узнала. Ты же слышал.
- Девчонка наверняка придет домой. Больше ей деться некуда. У Рамиреса нет родственников в Мадриде, а Тереза – всего лишь маленькая девочка. Мы найдем ее, будь уверен. Найдем быстрее, чем ты думаешь.
Дон Мигель ухмыльнулся.
- Сейчас пошлешь своих людей обыскать лес.
…У девочки было длинное имя, которое в полном варианте занимало шесть строчек в церковной книге. Но отец называл ее Тереза. Только так. А еще – «моя маленькая», «моя принцесса», «моя радость».
Они приехали в Мадрид два месяца назад. Мадрид был огромным, шумным, очень неприветливым городом. Хотя отец уверял, что Тереза непременно полюбит его – когда вырастет и будет понимать больше. А еще он говорил, что королева возьмет ее в число своих фрейлин – менин. Ибо это будет заслуженная награда за те услуги, которые его род оказал испанскому престолу.
Но Тереза не хотела жить в Мадриде. Здесь не с кем было играть, а новая ее дуэнья была букой и злючкой.
И все же теперь девочка отдала бы многое, чтобы отец остался дома – в Мадриде. В их новом доме. Чтобы отец остался жив. То, что его убили, Тереза поняла сразу. Несмотря на то, что она до этого только один раз видела мертвое тело. Несмотря на то, что ей не так давно исполнилось всего семь лет.
Она выскочила из кареты и притаилась в канаве. Затем юркнула в заросли придорожного орешника. И выглянула оттуда только для того, чтобы увидеть лицо дона Мигеля. Она с самого начала знала, что этот человек желает зла отцу. Откуда у нее взялась эта уверенность – трудно было объяснить. Просто человек был… плохой. Очень плохой.
И когда люди дона Мигеля бросились искать ее, она ловко спряталась в кустах. Она была маленькой и юркой – как ящерка. Любая другая девчонка из знатной семьи вряд ли смогла бы проявить столько выдержки и умения затаиться. Но Тереза выросла не в Мадриде, а в горах. Ее воспитывали иначе, чем мадридских сверстниц.
В своем убежище Тереза переждала опасность. Не вылезла она и тогда, когда отряд драгун обнаружил карету и труп. Эти люди могли отдать ее дону Мигелю.
Лишь когда начало смеркаться, и дорога опустела, девочка покинула свое убежище.
Она бывала в этой местности несколько раз, и потому без чьей-либо подсказки поняла, где находится.
В пыльный, неприветливый Мадрид возвращаться не стоило. Явно не стоило. Она так неосторожно выдала себя, выкрикнув имя убийцы...
Оставался единственный возможный выход – идти вперед. За большим холмом, в окружении деревьев, виднелся замок, которым владела знакомая отца, сеньора Алисия. Она чем-то напоминала Терезе маму… Такая же молодая, красивая, смеющаяся. Впрочем, неудивительно – она и была дальней родственницей матери.
«Я сирота… я теперь сирота… у меня нет ни матери, ни отца… Я теперь как хромоножка Баск, который жил у пруда…»
От этой мысли Тереза разревелась. Скорее, от жалости к Баску, чем к себе.
И вот так, хлюпая носом и размазывая по лицу слезы, пошла по дороге к красивому замку.
Дорога оказалась длиннее, чем казалась поначалу. И было уже совсем темно, когда девочка достигла ворот.
Ворота были закрыты. Она постучалась. Привратник сначала не хотел пускать грязную оборванку. Но затем присмотрелся, и понял, что девчонка – не из простых. А когда девочка назвала себя – со всех ног помчался докладывать кому следовало, что маленькая донья Рамирес попала в беду.
Не прошло и четверти часа, как Терезу привели к донне Алисии.
Донна Алисия была в гостиной не одна. Рядом с хозяйкой сидел молодой мужчина в сутане священника.
Тереза уже не плакала. Она довольно связно рассказала все, что видела.
- Пресвятая Дева! – ахнула донна Алисия. И приложила руки к щекам.
- Алисия, это серьезно? – спросил священник.
- Более, чем серьезно! Понимаете, Рене, эта девочка – дочка Диего Рамиреса… Вы помните его?
Священник вскочил со своего места.
- Да это же люди Оливареса! Ах, черт…
Довести католического священника до упоминания черта – к тому же в присутствии дамы? Эта несдержанность лучше всего доказывала, что слова Алисии поняты и оценены по достоинству.
- Тот самый дон Диего, который вел переговоры с французами и готовился устранить герцога Оливареса?
Алисия кивнула, притянув к себе Терезу и ласково гладя ее по голове.
- И эта крошка узнала убийцу?
Тереза еще раз ясно и четко повторила имя, которое выкрикнула на дороге.
Алисия приказала переодеть маленькую гостью и немедленно накормить ее.
Пока Тереза ела, взрослые сидели рядом. И разговаривали.
- Я не могу оставить ее у себя. Они наверняка поймут, что если она не пришла домой, то нашла приют у кого-то из знакомых. Малышку необходимо спрятать. Мигель – страшный человек, вы же сами знаете… Он будет искать ее.
- И что же делать, графиня?
- Не знаю… не знаю, Рене…
- Успокойтесь. Давайте думать вместе. Куда можно спрятать девочку?
- Увезти ее во Францию. К моей сестре. Она – настоятельница монастыря бенедиктинок в Тулузе. Пока Оливарес у власти, Терезе нечего делать в Испании.
- Вы уверены?
- О, да! Только это нужно сделать быстро… Боже мой, так быстро, чтобы уже нынче ночью ее здесь не было… Я не могу… кому поручить… кому-то из слуг… больше надеяться не на кого.
- Но почему?
- Терезе уже семь лет. И она может давать клятву под присягой. Вы знаете, как дон Мигель и его патрон относятся к нежелательным свидетелям…
Священник мрачно улыбнулся. Затем глаза его сверкнули.
- Графиня, я сейчас ничем особо не занят. Почему бы мне не воспользоваться возможностью побывать во Франции?
- Аббат, это для вас опасно!
- Опасно появляться в Париже. Но Франция велика, а Бог милостив. Вы предлагаете мне угодное Богу дело. Я еду. Готовьте девочку к дороге, я через полчаса буду готов.
- Рене, нет! – графиня побелела от волнения. Она готова была взять все свои слова назад.
- Да, Алисия! Да. – мягко, но не терпящим возражения голосом ответил священник. – Разрешите мне… Я вернусь… Клянусь вам, хотя Господь запрещает мне клятвы. Не противьтесь. Время дорого – вы же сами сказали. К ночи мы должны быть за двадцать лье отсюда и лететь как ветер…
Тереза в это время закончила возиться с десертом.
Последние слова, сказанные священником, несколько отвлекли ее от вазочки с фруктовым желе.
- Лететь как ветер? – переспросила она.
- Да, дитя мое.
Аббат присел перед ней на корточки. Их лица оказались почти вровень. И Тереза увидела, что у священника – большие, пронзительно синие глаза. И длинные-длинные ресницы. Как у куклы, что осталась в карете. Нет, даже лучше.
- Зачем? – спросила она.
- Затем, что мы не хотим, чтобы за тобой пришли злые люди и сделали тебе больно.
- Как отцу?
- Да.
- Отца убил дон Мигель.
- Но ты жива. И ты должна остаться жива.
Тереза, оглушенная новостью, даже не протестовала. Она послушно дала увести себя в другую комнату, где ее переодели. Переодели в платье, оставшееся от старшей дочки графини, которая сейчас воспитывалась в пансионе при монастыре.
Сборы были недолгими.
Никакой кареты. Оседланная лошадь.
Аббат, уже в светском платье, в кавалерийских сапогах, при шпорах и шпаге, ждал во дворе.
Терезу подняли в седло.
Через пять минут они уже вылетели из ворот замка.
Быстрая скачка длилась долго. Тереза не знала сколько. Иногда она просыпалась и видела похожие друг на друга, скупо освещенные луной деревья и поля.
Удивительное дело! Там, в карете на удобных подушечках, она никак не могла уснуть, то и дело вовлекая в разговор отца. А сейчас, неудобно устроившись в седле рядом со священником, она засыпала, несмотря на сильную тряску.
Рене было не до сна – ехать нужно было быстро, а главное, следить за тем, чтобы девочка крепко сидела в седле и поддерживать ее. Время от времени он напрягал слух, стараясь различить, не скачет ли за ними погоня. Это было, пожалуй излишняя предосторожность – Терезу сейчас искали в Мадриде у знакомых покойного Рамиреса. Но аббат д’Эрбле привык к осторожности, равно как и к риску.
В этот раз Тереза проснулась в полной темноте. Вокруг было очень тихо, они уже не ехали на лошади. Тереза лежала на чем-то мягком, но это не было похоже на кровать. У них дома кровати были большие и удобные, а здесь девочка как не старалась, не могла нащупать даже полога.
Тогда Тереза догадалась что произошло. Наверняка дон Мигель и те черные люди догнали их, пока она спала, и теперь заперли ее в темницу, куда никогда не проникает не один солнечный луч, как принцессу Изабеллу из няниной сказки. А как же его преподобие?! Неужели они сделали с ним то же самое, что и с ее отцом! Как страшно! А ведь отец Рене хороший – он смотрел на нее по-доброму, как падре Ансельмо, который ее крестил, и обещал увезди подальше от дона Мигеля. Тереза также определила, что незнакоый священник не сделает ничего плохого, как почувствовала, черные помыслы убйцы ее отца. Именно поэтому, она безропотно согласилась сесть с ним на коня, хотя очень боялась лошадей. Ее мать два года назад упала с лошади и, разбив голову, вскоре скончалась, не приходя в сознание и, так и не простившись с дочерью и мужем. Вспомнив все свои горести, подумав об отце, с которым она больше быть не может, девочка не могла дольше сдержаться и зарыдала.
От сдавленных всхипываний проснулся аббат д’Эрбле. Он лежал на соседней кровати, где заснул, едва успев коснуться головой подушки. Рене был полностью одет, ибо уложив спящую девочку, он, после длительной и напряженной скачки не имел сил даже рсстегнуть крючки на камзоле. Интересно, спал ли он хотя бы полчаса?
Отгоняя усталость, Рене зажег свечу и склонился над девочкой. Она плакала так горько, что не заметила света. Тогда аббат коснулся рукой ее плеча:
- Что случилось, дитя мое? Ты испугалась чего-то?
Тереза повернулась, услышав знакомый голос и с радостным удивлением обнаружила около себя священника – живого, но несколько лохматого.
- Так вы живы, ваше преподобие! – воскликнула она, разглядывая то Рене, то окружающую ее обстановку.
- Разумеется, Тереза. Тебе, должно быть приснился дурной сон. Спи, девочка, мы остановились на ночь на постоялом дворе, а завтра опять тронемся в путь. – Рене еще поговорил с Терезой, и убедившись, что она успокоилась, загасил свечу и с наслаждением рстянулся на кровати. Спать ему пришлось недолго.
- Ваше преподобие! - раздался рядом детский голосок. – Рене стиснул веки покрепче и постарался убедить себя, что голос ему приснился.
- Ваше преподобие, вы не спите?
Рене потер ладонями виски и уселся на кровати:
- Уже не сплю, Тереза.
- И я не сплю, - обрадованно прошептала девочка.
- Какое совпадение! – тихонько проворчал святой отец, вновь зажигая свечу. – Сейчас, нам нужно поспать, Тереза, завтра мы будем ехать долго-долго и ты устанешь.
- А я не могу заснуть.
- Почему, ты не утомилась в дороге?
- А я немного поспала пока мы ехали. И еще... мне няня всегда рассказывала на ночь сказку. А иногда и папа рассказывал. Он и сегодня должен был... – голосок Терезы беспомощно дрогнул. Рене вздохнул и пересел на кровать Терезы:
- А я тоже умею рассказывать сказки, - храбро заявил он, прощаясь с надеждой на скорый сон. –Я могу тебе рассказать, и тогда ты уснешь.
- Ой, правда?
- Конечно! Какую ты хочешь – про прекрасную принцессу, про доброго волшебника или про драконов?
- Папа рассказывал про военных. Так интересно – как два кавалериста не поделили узкий мостик и оба упали в реку вместе с лошадьми.
Рене задумался – вот так сказка! Нечасто найдешь сказку про военных. Но вдруг его осенила удачная мысль:
- Хорошо, дитя мое, слушай сказку про военных. – Тереза глядела на священника, обхватив руками коленки и чувствовала себя сейчас вполне уютно. Насколько это было возможно в ее положениии. Рене начал рассказывать сказку:
- В одном славном королевстве жил счастливый король. У него была красивая жена, верные подданые и умные советники. У него даже было собственно войско, которое его охраняло. В нем служили мушкетеры.
- Они ходили с мушкетеами?
- Да, и со шпагами.
- Среди мушкетеров было трое друзей, которых называли неразлучными, потому что они всегда были вместе. Одного друга звали Атос, другого Портос, а третьего – Арамис.
- Какие странные имена! – удивилась Тереза.
- Ну, да, это ведь сказочные имена! Сначало их было трое, а потом они познакомились с молодым человеком по имени д’Артаньян и подружились. Правда сначала между ними была ссора и они чуть не подрались на дуэли. Но д’Артаньян был благородный человек с честной душой. И он очень хотел стать мушкетером. Именно он помог мушкетерам, когда на них напали гвардейцы главного советника короля. После этого они стали друзьями.
Но однажды королева, по дружбе отдала драгоценный подарок короля иноземному рыцарю. И тогда советник, который хотел поссорить счастливого короля с его женой велел злой колдунье похитить этот дар у рыцаря. Вот тут-то мушкетеры и д’Артаньян доказали свою верность королеве...
В эту ночь Тереза услышала очень интересную сказку, где было много приключений. Это была не совсем обычная сказка, но девочке она очень понравилась.
- А мушкетеры и сейчас вместе? - спросила она, когда сказка подошла к концу. Рене помолчал, а затем со странной грустью в голосе ответил:
- Нет, сейчас они живут далеко друг от друга. – Но потом, добавил, - Я думаю, что когда-нибуль они обязательно встретятся. И вместе совершат немало славных дел! А теперь нам пора спать.
- Спокойной ночи, ваше преподобие! – ответила Тереза, поудобнее устраиваясь на кровати.
- Можешь звать меня просто отец Рене, - с улыбкой заметил Арамис.
- Хорошо, ваше преподобие!
Рене вздохнул. Что ж, пока придется терпеть это «преподобие», а потом девочка привыкнет называть его по имени. Он укрыл Терезу одеялом, улегся в свою постель и тотчас уснул.
Уснула и Тереза. Ей снились статные храбрые войны в диковинных одеждах. Один из воинов был почему-то очень похож на отца Рене.
После рассказанной сказки Рене так толком и не уснул.
Он не опасался, что на их след нападут в первые же сутки. Он вообще склонен был предполагать, что графиня преувеличивает степень опасности. Но совсем пренебрегать мерами предосторожности не следовало. Плохо, когда из-за политических разногласий гибнут люди. Еще хуже, когда жертвами Госпожи Политики становятся вот такие невинные ангелочки вроде Терезы.
Интересно, у девочки остался хоть кто-то из родных?
Аббат имел очень мало опыта общения с детьми. В семье он был младшим, к тому же достаточно рано уехал из родного дома. Затем судьба сложилась так, что он был увлечен богословскими занятиями. Достаточно легкомысленный образ жизни, который вели большинство мушкетеров его величества, также не принес Рене никаких новых знаний насчет детей – он общался с парижскими дамами, но не с их отпрысками. Затем, когда шевалье д`Эрбле принял монашество и заново принялся готовиться к принятию сана, он, как и другие сокурсники, раз в две недели обязан был помогать в приюте при монастыре. Но эта практика мало что ему дала. К тому же в приюте воспитывались мальчики… а Тереза была девочкой.
Рене уже начинал жалеть, что вызвался исполнять это поручение. Он понимал, что может не справиться – нет, не с задачей обеспечить безопасность ребенка, а именно с тем, что Тереза не станет его слушать. Семилетняя девочка – это не семнадцатилетняя девушка. Это нечто совсем иное… совершенно незнакомое и непонятное.
Что поделать, если отец Рене никогда отцом не становился? Своих детей у него не было. Да и духовным наставником он еще не успел побывать…
Эти мысли назойливо лезли в голову даже сквозь дрему.
И прервал их тонкий голосок:
- Отец Рене… а мы будем завтракать, или поедем дальше?
Рене поднял голову от подушки. Глаза у него слипались… но он почти привык к этому состоянию. Ничего, полчаса – и станет легче. К тому же Тереза права – нужно позавтракать и продолжать путь.
- Конечно, будем завтракать, дитя мое.
«Отец Рене»…
Нет, так не пойдет. Так их очень быстро найдут.
Рене всмотрелся в лицо девочки – и вздрогнул от неожиданного открытия. Тереза была синеглаза, темноволоса и светлокожа. Тот же тип внешности, что и у него самого. По возрасту она вполне годится ему в дочери. Но как ей объяснить, что нужно в целях безопасности объявлять себя дочерью и отцом? Еще вчера у девочки был настоящий отец. И она вряд ли поймет, что нужно называть отцом другого. Просто отцом…
На первый день проблема решилась просто. Рене приказал подать завтрак прямо в комнату. Его приказание было исполнено без особого труда. Путешественник с ребенком не желает сидеть внизу в общей зале - что же в этом такого?
За все утро Тереза больше не произнесла ни одного слова. Она так же, как и Рене, спала одетой. Тщательно заплетенные волосы девочки не успели растрепаться. Но аббат смотрел на них с тихой тоской. Уже завтра ему придется заплетать ей косы. Или же кого-то просить об этой милости.
Наскоро перекусив, они продолжили путь.
Остановку сделали только вечером.
Но спокойно ночевать под крышей им было в эту ночь не суждено.
Четыре комнаты на втором этаже дома пустовали, на что словоохотливо посетовал хозяин, когда Рене справился о ночлеге для себя и для девочки. В отличие от господина, сдававшего комнату, Рене такое положение дел устраивало наилучшим образом. По крайней мере у них не будет любопытных соседей и... возможно, лишних свидетелей.
Пока Рене расплачивался с хозяином, присевшая у очага Тереза старалась подманить к себе дымчатого котенка, который смотрел на нее из-под стола круглыми блестящими глазками. Несмотря на утомительный путь девочка соскучилась по играм и сейчас занялась этим незамысловатым развлечением.
Хозяин дома был женат. Это обстоятельство заставило аббата д’Эрбле пережить несколько щекотливых минут. Если хозяин заботился главным образом о прибыли и видел в своих постояльцах источник дохода, то женщина в первую очередь обратила внимание на девочку и внешний вид молодого человека.
- Какая милая у вас дочка, сударь! – искренне восхитилась хозяйка. – И что удивляться – видно пошла в отца!
Рене улыбнулся, как он полагал, должен был улыбнуться отец, услышав комплимент о своем ребенке, и попросив принести им ужин в комнату, поспешил увести Терезу наверх.
Ужин принесла хозяйка. На тарелках лежала зелень, жареная курица, ломти хлеба. В кружечке было немного меда. Лицо доброй женщины сияло радостью:
- Кушайте на здоровье! А уж нам-то с мужем сегодня удача улыбается. И получаса не прошло – еще постояльцы пожаловали.
- Постояльцы? - насторожился Рене. – А сколько их?
- Уж две комнаты возьмут точно! Видать, утомились с дороги.
Рене закусил губу.
- Любезная хозяйка, - обратился он к женщине, - не найдется ли у вас лишней свечки для меня? Я перед сном хочу написать письмо, которое я уже и так задержал.
- Ну, разумеется, найдется!
- А могли бы вы принести ее прямо сейчас, чтобы не тревожится потом и спокойно готовить ужин новым посетителям?
- Разумеется, сударь, сейчас все принесу!
Отослав хозяйку, Рене быстро вышел из комнаты. Остановившись за стеной у лестницы, так что снизу его не было видно, он внимательно оглядел зал. За столом сидело четврео мужчин. Испанцы. Им уже подали вина и они позвякивая бутылками, разливали его по кружкам.
- Эй, хозяин! – взмахнув рукой позвал один из незнакомцев. – Есть здесь еще кроме нас постояльцы?
Хозяин принес закуски и поставил их перед гостями:
- Как же, судари мои, как же, конечно есть! Моя гостиница не пустует, прошу заметить.
- Кто? – кратко осведомился постоялец.
- О, не беспокойтесь! Приезжие не шумные – господин с дочкой. Славная девчурка, хозяйке моей приглянулась.
Посетители молча переглянулись.
- Я так думаю, стоит нам пойти поздороваться с соседями!
Хозяин удивленно моргнул:
- Господа... разве удобно будет...
- Удобно! – отрезал его собеседник.
Трое мужчин поднялись и пошли наверх.
Рене разговора не слышал, он ушел гораздо раньше, ибо понял, кто эти люди. В их одежде были цвета дона Мигеля – разоблачающая преданность.
- Мы должный сейчас уйти, Тереза. – сказал Рене, затворяя за собой дверь. Тереза только что попробовшая кусочек хлеба испуганно замерла.
- Приехал дон Мигель? Он заберет меня?
- Нет, Тереза, но мы должны уйти.
Голос святого отца звучал совершенно спокойно. Тереза кивнула и спрыгнула с кровати.
Еще раньше хозяин обратил его внимание на то, что лестница по короткому коридору ведет от комнат вниз, но не в зал, откуда они пришли, а к коморке у погреба. А рядом был черный ход, через который обычно входили мальчишки, доставляющие сюда всякие необходимые мелочи. Хозяин мог похвастаться устроийством своего жилища совершенно спокойно – постоялец заплатил за двоих вперед, и можно было не опасаться, что он удерет, не попрощавшись и не отдав денег.
Рене вывел Терезу на улицу, отвязал своего коня, который в отличие от людей уже успел поужинать, и через минуту, они уже скакали в сторону леса.
Аббату д’Эрбле не привыкать было ночевать под открытым небом. В бытность свою мушкетером Арамис вполне освоил походную жизнь. Поэтому Рене быстро развел небольшой костер, который их согрел, и они смогли поужинать.

0

11

После ужина Рене расстелил на земле свой лащ и уложил Терезу. Сам он устроился рядом под деревом.
- Отец Рене! – послышалось в ночной тешине, едва он успел закрыть глаза.
- Что, Тереза?
- Вы сегодня расскаже мне сказку?
« А еще говорят, что дети менее выносливы, чем взрослые!» – усмехнулся про себя Рене.
- Про военных? – спросил он.
- Про военнных сегодня будет страшно, - вздохнула девочка. – Вы ведь умеете рассказывать про принцессу?
- Про принцессу? Хорошо, пусть будет про принцессу. Слушай.
- Про принцессу, говоришь… - сказал святой отец, устраиваясь поудобнее. В отличие от предыдущей ночи, у него была совершенно ясная голова. Теперь он понимал, что донна Анна была совершенно права, и дело предстоит нелегкое. Правда, он привык смотреть в лицо опасности. Но вместе с ним ребенок…
- Про принцессу! – подтвердила Тереза.
- И про дракона?
- И про дракона!
- Ты, верно, знаешь все такие сказки.
- Вы расскажите мне ту, что я не знаю.
Тереза, кажется, тоже спать не собиралась. А нужно было, чтобы она все же уснула. Один Бог знает, что их ждет завтра…
- Хорошо. – Рене улыбнулся. – В одном королевстве жила-была прекрасная девушка.
- Принцесса! – тут же уточнила маленькая испанка.
- Хорошо, пусть будет прекрасная принцесса.
- Ваше преподобие…
- Тереза, мы договаривались с тобой, что не надо меня так называть.
- Святой отец…
- И так не надо.
Тереза смутилась.
- Ну… пусть в этой сказке будет не очень страшно. И пусть принцесса останется живая и выйдет замуж за прекрасного принца.
- Хорошо, Тереза. Только эта сказка как раз и началась с того, что принцесса вышла замуж за богатого, знатного вельможу. Она, конечно, была принцессой, но не инфантой. Значит, не могла стать королевой. Ты понимаешь, о чем я? Но это не мешало ей быть счастливой.
- И ее похитил дракон? – Тереза приподнялась со своего ложа. – Ой, я такую сказку не знаю точно! Рассказывайте, свя…ой…
Рене негромко рассмеялся, глядя на сконфуженное личико Терезы.
- Святой отец, вы не обижайтесь. Я просто не могу иначе. Вы же священник.
- Ладно, кроха. Ладно. Ты будешь слушать или нет?
- Буду, буду, буду! – девочка немного поерзала под плащом и притихла. Только глазенки блестели при свете костра.
- Принцесса Мария - да, я забыл сказать, что ее звали Мария! - была настолько прекрасна и очаровательна, что покоряла сердца всех, кто жил в этом королевстве. С ней дружила королева, с ней дружили все фрейлины, все-все… кроме одного злого волшебника. То, что это злой волшебник, никто не знал, потому что он притворялся добрым. А поскольку он был умным и образованным, то король этого государства сделал его своим первым министром… Но принцесса и королева догадались, что новый первый министр желает погубить и короля, и королевство. Они были слабые женщины, и не могли сами свергнуть его. К тому же не забывай – он был могущественный волшебник. Он мог сделать с ними что угодно. Например, превратить их в отвратительных змей. Или сделать так, чтобы они стали птицами.
Тереза поежилась.
- Но почему принц не мог защитить принцессу?
- Потому что волшебник сделал так, что все, кто окружал короля, кроме самой королевы, принцессы Марии и еще нескольких людей, верили только его словам. И подчинялись ему. Он напустил на королевство чары. И однажды сделал так, что принц прогнал принцессу. Так и сказал ей: «Поезжай в свой замок, и не смей оттуда выходить!». Принцесса не посмела ослушаться. И когда она въезжала в свой замок, ей встретился на дороге бедный молодой кабальеро.
- И он в нее влюбился! – торжественно заявила девочка. – Правда, влюбился?
- Конечно, влюбился. С первого взгляда. Не мог не влюбиться – он никогда прежде не видел таких красавиц. Но он даже не посмел сказать ей об этом. Ведь принцесса была знатной и богатой. А у кабальеро всего имущества было, что плащ и шпага…
…Костер медленно догорал.
Рене рассказывал нарочито негромким голосом и старался сделать сказку интересной. Кажется, у него получалось.
Второй день он исповедовался этой девочке – правда, весьма в своеобразной форме. История, которая в жизни не могла закончится ничем хорошим – принцессу и кабальеро разделяло слишком многое! – в сказке подходила к счастливому финалу. Правда, Рене запутался. Кабальеро, спасший прекрасную принцессу от козней злого волшебника, никак не мог жениться на любимой. А сказка того требовала. И именно этого ждала Тереза.
- Так они и приехали в столицу королевства, рука об руку, – закончил Рене.
- И были счастливы! – сонным голоском пролепетала девочка.
- Ты забыла про то, что принцесса была замужем. Ее ждал принц.
- Ничего я не забыла. Принц ее совсем не ждал. Принцесса отправила гонца к Папе в Рим, где все рассказала. И Папа дал ей разрешение на развод.
Рене поперхнулся от неожиданного продолжения.
- А еще добрый король пожаловал кабальеро Педро много-много земли, сделал богатым и дал титул герцога. Вот принцесса Мария и вышла замуж за того, кто ее спас.
- Откуда ты это знаешь?
- Иначе будет нечестно! – заявила Тереза.
Ошеломленный таким окончанием аббат некоторое время молчал.
- Тереза, ты…
Ответом было ровное сопение – малышка уснула.
Рене встал. Некоторое время погулял поблизости. Было почти тихо, только где-то очень далеко неистово лаяла собака. Костерок, разведенный опытной рукой, давал тепло, но не дым. Пожалуй, можно было позволить себе чуть-чуть подремать. Думать о трудностях наступающего дня лучше на рассвете.
Первая трудность возникла там, где не было никакой опасности для жизни.
Просто Тереза ночью вертелась и спала очень беспокойно, хотя и крепко. Если днем ранее неким беспорядком в ее прическе можно было пренебречь, то сейчас лохматая пушистая головка девочки явно нуждалась в заботе. Как и ее платье.
Платье ей отец Рене поправил почти без труда. Во всяком случае, проявив в этом деле куда большую сноровку, чем пристало человеку, имеющему духовный сан. К тому же застегивание крючков и завязок на детском корсете было милой забавой по сравнению с той же процедурой, проводимой над корсетом взрослой дамы.
Но косички…
А ведь их нужно было заплести весьма сложным способом.
У «принцессы Марии» были роскошные длинные волосы, которые она несколько раз, ради забавы, доверяла своему «кабальеро Педро». Но Рене ничего не помнил, кроме ощущения тяжелой шелковистости в своих пальцах. И ее смеха. Заливистого, звонкого смеха.
Он не помнил. Но, прикрыв глаза, попытался оживить воспоминание.
И пальцы вдруг стали двигаться. Кое-как. Неровно заводя пряди одна за другую. Хорошо еще, что при нем был хороший гребень, и волосы девочки удалось расчесать как следует. Помогало неумелому парикмахеру то, что Терезу не так давно подстригли, и волосы ее еле-еле достигали талии. А еще – то, что волосы девочки вились, но были достаточно послушными. Иногда они сами ложились в нужном направлении.
Тереза мужественно переносила эту процедуру. Когда Рене вспомнил, что у него есть и зеркало, девочка, глядя на себя, начала подсказывать ему, что нужно делать. Ее помощь оказалась неоценимой.
С волосами провозились целый час. Солнце уже встало, занималось утро. Пора было ехать дальше.
Тереза оказалась девочкой деликатной и воспитанной.
- Если надеть чепец, то все будет в порядке! – сказала она, критически посмотрев на себя в зеркало.
Чепец, к счастью, нашелся – в вещах, которые графиня Анна успела собрать в дорогу. И детская мантилья тоже.
Наскоро перекусив хлебом, сыром и утолив жажду чистой водой из лесного ручья, путешественники поехали дальше – но не проезжей дорогой, а проселочной. Пока Рене мог позволить себе такую роскошь, ибо сносно знал местность.
Девочка, казалось, уже привыкла к такому способу путешествовать и, если они не ехали быстро, принималась смотреть по сторонам или разговаривать. Но пейзаж, как он ни был замечателен не мог надолго увлечь Терезу, поэтому под размеренный стук копыт Рене приходилось разговаривать о вещах, далеких от политики, войны и интриг.
Сначала Рене выслушал расказз об Инес – фарфоровой кукле Терезы, которая так и осталась в карете, когда люди дона Мигеля напали на ее отца. Инес было уже два года, она была брюнеткой с закрывающимися глазами, и Тереза подробно перечислила весь гардероб своей куклы, который состоял из дюжины платьев, четырех пар туфелек, разнообразных шляпок, перчаток, вуалей и украшений. По Инес малышка очень скучала, но утешалась тем, что «быть может ее нашла какая-нибудь другая маленькая девочка, которая будет о ней заботиться».
Исчерпав эту тему, Тереза принялась за аббата.
- Как хорошо, отец Рене, что вы тогда оказались дому у донны Анны! Вы с ней дружите? Вы ее духовный наставник?
Рене закашлялся и возблагодарил Бога за то, что Тереза сейчас не может видеть его лица. Ибо аббат д’Эрбле, исполняющий важные поручение Ордена, так и не разучился краснеть, когда подобные вопросы заставали его врасплох.
- Да, Тереза, мы с донной Анной хорошие друзья, - ответил Рене.
По счастью, впереди показалась хорошенькая полянка, за которой густо росли деревья и кусты – настояший оазис для усталых путников.
Спешившись, Рене первым делом повнимательнее осмотрел место привала – небольшая полянка, дальше начинается лес, если что, они смогут быстро укрыться за деревьями. Привязав лошадь у дерева так, чтобы ее не было видно с дороги, Рене стал прогуливать по траве, наблюдая, как Тереза гоняется за бабочками – она устала сидеть на коне и рада была побегать.
Задумавшись, аббат машинально отломил с дерева веточку. Внизу ствол был поврежден и на коре выступила капля желтоватой смолы. Рене взглянул на играющую Терезу и улыбнулся – ему в голову пришла забавная мысль.
Собрав еще веточек, сухой травы и тонких гибких прутиков, он с помощью ножа выстрогал небольшой шарик, приладил его к ветке потоньше, по бокам и внизу клейкой корой от лозы привязал тонкие веточки с сучками на концах, а на шарик приклеил смолой пучок сухой травы. Получилась небольшая куколка, которая сободно умещалась у него на ладони. Рене надел сверху шляпку из-под желудя и позвал Терезу.
Однако девочка не поспешила прийти на зов. Более того, ее вобще не было на поляне. Не нашел ее Рене ни на дороге, ни за деревьями.
Стоило немного отвлечься – и ребенок изчез. Рене еще не знал простой истины – чем тише ведут себя дети, тем внимательне за ними нужно смотреть.
Зовя Терезу, Рене остро ощущал свою уязвимость – чувство доселе совсем ему незнакомое. Беззащитность девочки, словно обезоруживала его самого – сейчас он колебался, не зная, как ему поступить – идти ли искать Терезу в лесу или остаться ждать ее здесь. Возможно, что она сейчас вернется, и не обнаружив его на месте, испугается и снова куда-нибудь изчезнет. А, если нет, и что-то уже случилось?
Совершенно неожиданно Рене услышал топот копыт – судя повсему несколько лошадей скакали совсем рядом, за повортом. Прятаться уже не было смысла – только навлечь на себя лишнее подозрение.
Лошади проскакали мимо – одна, две три... Рене насчитал пять всадников – среди них он узнал вчерашник постояльцев.
Никто из них не обратил внимание на одинокого путника, судя по всему – местного, так как ряддом с ним не было даже лошади.
Тереза пропала, а люди дона Мигеля проскакали вперед. Могло ли это означать...
Рене отшвырнул самодельную куклу, которую до сих пор сжимал в руке и бросился в лес.
Кричать он побоялся – незачем привлекать внимание посторонних.
Тереза же как сквозь землю провалилась. Может быть, увидела всадников и притаилась где-нибудь в кустарнике? Перелесок, в котором они остановились, при ярком солнце просматривался едва ли не из конца в конец – девочки нигде не было.
Аббат успокаивал себя тем, что не слышал ни малейшего звука, который бы был похож на детский крик. Может быть, малышка прилегла и уснула?
Зачем он ее отпустил от себя? Хотя… если бы на дороге они оказались вдвоем, последствия встречи с пятеркой преследователей мог бы предсказать каждый. Аббат д`Эрбле – отличный фехтовальщик и меткий стрелок. Но у него всего две руки. Против пятерых не слишком умелых противников он, пожалуй, еще и продержится какое-то время. Но быть одному против пятерых опытных бойцов, особенно, когда защищаешь не себя, а ребенка…
- Тереза! Тереза, где вы? – он осмелился-таки позвать ее.
Из-за спины донесся легкий смешок.
- Ваше преподобие…
Рене стремительно оглянулся.
Его подопечная с самым невинным видом протягивала ему букетик поздних, прихваченных заморозком васильков – где и нашла? Середина ноября, уже были несколько по-настоящему холодных ночей… даже шел снег.
- Почему вы меня не предупредили, дитя мое? Неужели вы не понимаете, что я волновался за вас?
- Но я ведь никуда не уходила! Просто нашла немного травы для вашего коня… и увидела цветы. Я пришла сразу, как только вас увидела.
Рене обладал изрядной выдержкой. Но сейчас от облегчения у него подкосились ноги, он оперся рукой о ближайший вяз.
- Тереза, я не ругаю вас. Но никогда больше так не делайте. Я обещал довезти вас до Франции целой и невредимой.
Он тяжело вздохнул и признался:
- Нам нужно быть осторожными. Нас ищут люди, которые подчиняются дону Мигелю.
Тереза вздрогнула. И ответила с недетской твердостью:
- Хорошо. Мы будем осторожными. Тогда нам нужно переменить одежду и продать вашу лошадь, сударь.
Рене кивнул так, словно услышал этот совет от взрослого человека.
- А ведь ты права. У нас слишком хорошая лошадь. И потому слишком приметная. Ничего. Я знаю одно место, где нас должны принять, и где мы сможем передохнуть. Но нам для этого придется ехать до глубокой ночи. Ты храбрая девочка, ты на это согласна?
Тереза серьезно кивнула.
- Да, сударь.
Аббат улыбнулся.
- Вот так меня и называй. Если честно, мне это больше нравится.
Про встречу на дороге он не сказал. Незачем нагонять лишний страх на девочку. Достаточно того, что он будет куда более тщательно выбирать маршрут – их обогнали, требуется двойная осторожность. Он и так совершил непростительную ошибку, остановившись в трактире, стоящем на самой дороге. Наверняка их с Терезой не ожидали там обнаружить, просто проверяли… но пришлось бежать, и люди дона Мигеля насторожились.
Отдохнувшая лошадь спокойно паслась там, где ее привязали. Тереза и вправду принесла лошади зеленой травы (видимо, малышке попалась защищенная от ветра полянка, не задетая заморозками).
- Поехали, Ланселот, - Рене хлопнул коня по холке.
Конь послушно наклонил голову и одобрительно зафырчал.
Аббат решил, что продолжать путь по дороге, которой они ехали до сих пор – лишний риск. Как мы уже упоминали, он неплохо успел изучить местность, по которой пролегал их путь. А потому был уверен, что, пройдя чуть меньше лье по лесу, выйдет на другую дорогу.
Тереза не пожелала ехать одна и пошла рядом.
Рене, чтобы развлечь ее и успокоить сам себя, рассказывал истории про своего коня. Это был отличный испанский жеребец, которого он купил сразу после приезда в Мадрид. У лошади оказался непростой нрав, но, в конце концов, конь и человек поладили.
Проезжая дорога оказалась там, где ей и надлежало быть. А потому ничто не помешало путешественникам продолжить путь. Правда, они несколько отклонились в сторону и сделали крюк, но зато выиграли в безопасности.
К ночи перед ними раскрылись ворота имения кузины донны Анны – донны Хулии. Раскрылись благодаря перстню, который Рене показал привратнику.
В этом месте можно было переночевать и передохнуть сколько нужно, не опасаясь никого и ничего.
Сказку на ночь Тереза не потребовала – она уснула, едва очутилась в постели. Прибирая ее платье, Рене обнаружил в кармашке ее накидки незатейливую куклу, которую он сам сделал нынче днем во время остановки в лесу. Оказывается, девочка нашла ее и подобрала.
Аббат вздохнул – он подумал о том, что вряд ли его поделка заменит Терезе покинутую фарфоровую любимицу. И дал себе слово, что при первой же возможности раздобудет настоящую куклу.
Девочка не должна тосковать.
С этой мыслью Рене направился спать в отведенную ему комнату по соседству.
…Усталость дала о себе знать. Путешественники были настолько измотаны, что проспали очень долго. Их не тревожили – донна Хулия умела обуздывать любопытство. Письмо донны Анны опередило появление девочки и ее опекуна всего на сутки.
Вечером слуги не стали тревожить хозяйку, мажордом был предупрежден о том, что могут нагрянуть гости, которых нужно разместить в удобном месте и сделать так, чтобы их появление не наделало много шума. Хозяину, когда он вернется, совсем незачем знать, что в его отсутствие супруга принимала у себя дочку убитого неугодного вельможи и лицо, которое ее сопровождает. Дон Себастьен – советник герцога Оливареса, и потому донне Хулии нечего опасаться. Никому даже и в голову не придет искать беглянку в доме врага ее отца.

***
Терезе сказали, что ее опекун уже встал и теперь они могут вместе позавтракать. Девочка попала в привычную обстановку – мягкая кровать, удобная одежда по росту, служанка, которая живо причесала юную донью и помогла ей привести себя в порядок. Платье, пусть и чужое, сидело на девочке так, словно его для нее и шили. Оно было достаточно нарядным, и тщеславие, которого была не чужда Тереза, подсказало ей, что она одета так, как подобает даме ее круга.
- У доньи Хулии есть дочери? – спросила она.
- Да, конечно, вы их встретите позже, сударыня! – ответила служанка с поклоном. – Пойдемте, я отведу вас к опекуну.
Опекуну? Тереза не сразу поняла, о ком идет речь. Разве отец Рене – ее опекун? Но из осторожности девочка промолчала.
Войдя в малую столовую, где был накрыт завтрак, она не обнаружила там отца Рене. У окна стоял кто-то совсем незнакомый, облаченный в синий с серебром камзол.
- Доброе утро, сударь! – поздоровалась Тереза, слегка испугавшись. Но звать кого-то на помощь было явно преждевременно.
- Доброе утро, Тереза! Вы отдохнули?
Тереза ахнула.
- Ой, ваше пре… - и прикусила язык, потому что отец Рене сделал быстрый жест рукой, приказывающий ей молчать. Хороша бы она была, если бы громко назвала его «ваше преподобие»! Он и так был совсем не похож на испанских священников, которых Тереза видела в Мадриде немало. А уж сейчас… в этом наряде, больше подобающем военному человеку, со шпагой на боку, в шелковых чулках – какой он священник?
Он присел перед Терезой на корточки, как тогда, когда девочка видела его впервые – у донны Анны. Их лица оказались вровень.
- Ой… сударь… я вас не узнала.
- И я тебя, признаться, не узнал в этом наряде. Ты такая красивая.
Тереза покраснела от удовольствия.
- И вы… тоже красивый… - с трудом выдавила она. Но это была сущая правда. Оказывается, отец Рене был еще и красив – причем очень красив.
- Сейчас мы позавтракаем и пойдем поблагодарить нашу хозяйку, донну Хулию. Ее можно не бояться, она все знает. Возможно, нам придется задержаться здесь на пару дней, пока не станет понятно, где нам с тобой можно проехать к границе самым безопасным путем.
***
Донна Хулия была похожа на королеву Франции Анну Австрийскую, портрет которой Тереза неоднократно видела, когда приходила в кабинет к отцу.
Отец постоянно говорил, что французская королева добра и отзывчива. Потому донна Хулия сразу понравилась Терезе.
И нравилась ровно пять минут – пока Тереза украдкой разглядывала драгоценности на ее платье и слушала ее мягкий, приятный голос.
А потом – разонравилась. Потому что Тереза увидела, как донна Хулия смотрит на отца Рене.
На ее опекуна. То есть на человека, который оберегает ее и несет за нее ответственность – так объяснил ей отец Рене. И Тереза восприняла его слова как нечто, само собой разумеющееся. Конечно, отец Рене ее оберегает и заботится о ней так, словно она – его дочь. Ну… или младшая сестра – ведь у священников не бывает детей.
Во взгляде голубых глаз донны Хулии Тереза безошибочно угадала нечто большее, чем заинтересованность. Похоже, донна Хулия тоже была не против того, чтобы отец Рене стал ее опекуном.
Тереза перевела взгляд на отца Рене – и тихонько вздохнула с облегчением. Вот отец Рене совершенно не желал, чтобы донна Хулия имела право требовать с него сказок на ночь. Это право принадлежало Терезе.
На донну Хулию он смотрел… ну, как священник и должен смотреть на любую женщину, будь она трижды красавица. Спокойно и доброжелательно. Зато Терезе слегка улыбнулся - и его синие глаза моментально потеплели, залучились. Девочка преисполнилась сознания собственного превосходства и не без вызова взяла отца Рене за руку.
И он ее взял за руку.
Донна Хулия сделала вид, что ничего не заметила. И повела их осматривать диковинные цветы в оранжерее.
Если она надеялась на то, что Тереза хотя бы на минуту отойдет в сторону и даст спокойно поговорить с отцом Рене – ее надеждам не суждено было сбыться. Тереза, конечно, восторгалась чудесными растениями и их ароматом, но руку отца Рене не выпускала ни на минуту. Время от времени она чуть сильнее сжимала его пальцы своей ладошкой – как бы посылая сигнал «Все в порядке?». «Все в порядке!» - отвечали ей тем же способом.
Они были вдвоем, и прекрасно понимали друг друга. А хозяйка оранжереи была сама по себе. И это почему-то здорово поднимало Терезе настроение.
Донна Хулия отлучилась куда-то – ее позвал мажордом в нарядной ливрее.
Отец Рене, воспользовавшись моментом, опустился на обтянутую бархатом кушетку. Тереза плюхнулась рядом и не отказала себе в удовольствии прижаться к отцу Рене. Что ей, разумеется, было позволено сразу.
- Отец Рене… мне так кажется, что мы здесь будем гостить не очень долго, да?
Молодой священник кивнул.
- Дня два. Пока проверяют дорогу и готовят нам подставы.
Тереза поерзала на месте.
- А… раньше?
- Похоже, тебе здесь не нравится?
Тереза зажмурилась и выпалила:
- А вам?
Реакция была неожиданной – отец Рене подмигнул девочке и согнулся пополам от смеха. Сначала у него просто дрожали плечи, затем он не выдержал и расхохотался в открытую. Тереза тоже смеялась – первый раз за эти дни. Если до этой минуты она стеснялась священника, то теперь между ними окончательно установились неформальные отношения.
- Знаешь, и мне тоже! – сказал он сквозь смех.
Признаться, донна Хулия постаралась на славу, заботясь о том, чтобы ее гостям в доме было свободно и уютно – удобная мебель, красивые наряды, вкусная еда, предупредительные слуги, занимательная беседа – двое беглецов словно заново ощущали столь зыбкое чувтво покоя и наслаждались этой ненавязчивой роскошью.
Тереза хоть и знала, что вскоре им вновь предстоит отправиться в путь, с трудом могла представить, что там их снова будет подстерегать опасность.
После ужина донна Хулия с удовольствием внимала рассказу Рене, весьма сдержанному, об их прошедшем путешествии. Сама хозяйка изъявила желание узнать, где и как они ехали, и Рене в своем повествовании, в основном, ограничивался сведениями об их маршруте, предпочитая умалчивать о погоне и собственных тревогах. Тереза сидела рядом с ним на низком диванчике и аббат д’Эрбле решил, что ни к чему девочке слышать эти воспоминания. Тем не менее, хозяйка дома несколько раз громко охала и прижимала ладонь к сердцу, что сильно веселило Терезу. Но смеяться было бы невежливо, Тереза это понимала и поэтому несколько раз тихонько кашляла, стараясь сдержать смех. В конце концов, донна Хулия обратила на это внимание:
- Что с тобой девочка, моя? Ты нездорова? У тебя болит горлышко?
- Нет, сударыня, я хорошо себя чувствую!
- Все равно, вы ведь ночевали в лесу, а ночи такие холодные! Иди сейчас в кроватку, уже поздно, а Лусия принесет тебе горячей водички с медом.
Девочка вопросительно взглянула на отца Рене.
- Да, Тереза, - подтвердил он, - уже пора спать.

0

12

Он проводил девочку наверх и, пожелав ей спойконой ночи, оставил на попечение горничной – высокой полной женщине, которая всего за одни сутки успела привязаться к малышке. В самых любезных выражениях он пожелал хозяйке дома, которая при этом почему-то печально вздохнула, доброго сна, и отправился в свою спальню.
Сменив свое одеяние на длинную ночную рубашку с широкими, по моде, рукавами, Рене забрался в постель, которую слуги уже успели заботливо подогреть, поместив под одеяло на время горячий булыжник.
Минут через десять аббат д’Эрбле, еще не успев заснуть, услышал в комнате странные звуки, словно кто-то скребся к нему в дверь. Страха Рене не ощутил, скорее легкую досаду, подумав, что уж не донья ли Хулия сртемиться проникнуть к нему в спальню. Судя по ее предыдущим взглядам и обильным вздохам такое предположение было вполне допустимо.
Затем ручка с легким скрипом повернулась, и на пороге комнаты возникла...
- Тереза? – удивленно спросил Рене, раглядев очертания маленькой фигурки. Девочка сделала несколько шагов вперед и ее лицо осветила полоска лунного света. Глаза Терезы смотрели слегка обиженно и требовательно.
- Отец Рене... как же так, - зазвенел детский голосок, - ведь вы не рассказали мне на ночь сказку...
Отец Рене едва не расхохотался – он-то опасался доньи Хулии, а от него требуют всего-навсего сказку!
- И, правда, малышка, я забыл, извини, - серьезно ответил Рене. – Сейчас расскажу тебе сказку.
И не успел он добавить ни слова, как Тереза радостно запрыгнула на его кровать и уселась на одеяле.
- А сегодня можно рассказать и страшную сказку, - заявила она, - потому что мы сегодня спим в этом замке, а он большой и очень крепкий!
- И ты не испугаешься? - улыбнулся Рене.
- Нет, мне с вами совсем не страшно, - беспечно отозвалась Тереза.
- Ну, тогда слушай... В одной сказочной стране жил благородный рыцарь, и по красоте, силе и отваге, не было ему равных во всем королевстве. Рыцарь был очень молод, и как раз настала ему пора выбирать себе жену. Многие девушки мечтали выйти за него замуж, но он искал свою единственную любовь. – Рене сделал паузу, чтобы укрыть Терезу одеялом - в комнате было прохладно, а на девочке была только легкая сорочка. – В это самое время во владениях благородного рыцаря поселилась странствующая красавица. Она стала жить в заброшенной хижине на опушке леса. Никто не знал, кто она и откуда пришла. Однажды рыцарь объезжал свои владения и увидел как незнакомка собирает цветы на лужайке. А была она прекрасна, как солнечный свет, и рыцарь сразу в нее влюбился, и потерял покой. Теперь он думал, что не найти ему жены лучше, чем эта красавица. И вот в скором времени, приехал рыцарь к ней и попросил ее стать его женой...
Лучик лунного света переместился на сторону отца Рене и Тереза, слушая сказку, невольно любовалась его удивительным лицом – безупречной линией губ, глубокими васильковыми глазами, длинными ресницами и слегка вьющимися волосами, свободно падающими на плечи.
- Незнакомка согласилась, и рыцарь увез ее в свой замок, где они сыграли пышную свадьбу. Рыцарь был счастлив, как только может быть счастлив человек – его жена стала для него смыслом жизни, самой большой любовью. Но однажды...
Однажды рыцарь узнал, что его любимая жена на самом деле злая-презлая волшебница, которая совершила множество злодеяний и собиралась совершить другие.
- Ой... - сказала Тереза.
- Тогда рыцарь сразился со злой волшебницей, - продолжал Рене, но не смог ее сразу одолеть, ибо знала она сильное волшебство, которое помогло ей скрыться и совершить еще немало злых дел. А рыцарь, чтобы усмирить свою глубокую печаль отправился странствовать по свету и обрел верных друзей. После этого рыцарь и его друзья нашли злую волшебницу и вместе одолели ее, и злая волшебница навсегда изчезла из сказочной страны. Ну, как, страшная была сказка?
- Угу, - сонно пробормотала Тереза. Она почти спала, прижавшись к отцу Рене.
Рене тихонько подвинулся, встал и, подхватив Терезу на руки, отнес девочку в ее комнату.
- А рыцарь был очень хороший, - сказала Тереза и тут же уснула.
Рене с улыбкой смотрел на девочку. Потом тихо затворил за собой дверь, вернулся в свою комнату и крепко проспал до самого утра.
***
…- Мы хорошо отдохнули, правда? – спросила Тереза, любуясь новой куклой, которую подарила ей донна Хулия.
- Правда… - рассеянно подтвердил Рене, глядя на дорогу.
В замке они пробыли четыре дня, и он устал считать томные вздохи хозяйки. Его куда больше занимали отчеты, которые он получал от слуг, возвращавшихся из поездок. Ничего утешительного – девочку искали. Особенно рьяно проверяли всех путников, путешествующих с детьми, на постоялых дворах.
Аббат принял меры предосторожности, благодаря которым они с Терезой без особых приключений ехали уже пятый день, не отклоняясь от намеченного курса. Ехали так быстро, как позволяли ноги новой невзрачной на вид, но очень выносливой лошадки местной породы. Ланселота пришлось оставить донне Хулии – жеребец был дорогой, породистый и… приметный. Во всяком случае, Рене подозревал, что «хвост» за ними потянулся не без участия Ланселота.
Тереза была одета в платье, в каком ходят девочки из крестьянских зажиточных семей. Волосы ее убрали под чепец, из-под которого выбивались несколько фальшивых локонов светло-русого цвета. Всякий, кто увидел бы девочку, непременно запомнил бы именно ее светлые волосы, необычные для этой местности. А уж Рене никто не узнал бы и подавно: девочку сопровождал не молодой стройный кабальеро с военной выправкой, а пожилой седой господин весьма крепкого телосложения в потертой куртке, видавших виды охотничьих сапогах и широкополой шляпе с обвисшими краями.
Куклу разрешалось доставать только тогда, когда дорога впереди была пустынна. И, разумеется, когда они останавливались передохнуть. Игрушка была слишком роскошной для девочки из простой семьи.
Если раньше Рене приходилось больше говорить самому, то теперь Тереза стрекотала без умолку.
- Сударь, а монахини правда не злые?
- Правда, Тереза. Они строгие, но справедливые. Никто не причинит тебе зла. Я скажу им, что если тебя кто-то вздумает обижать, то к тебе на помощь примчатся рыцари – помнишь, я тебе рассказывал о них.
- И тот, что сражался со злой волшебницей?
- Конечно.
- И тот, что остановил страшного великана одной рукой?
- И он тоже. Он очень добрый. Хотя и может навести на кого-то страх.
- И тот, что одолел злого волшебника и спас добрую королеву?
- Он примчится самым первым, вот увидишь… Он всегда приходит на помощь раньше всех.
- И тот, что убил негодяя, притеснявшего благочестивую вдову?
- За это я могу ручаться! – Рене не мог не улыбнуться.
Тереза просияла.
- А еще сказку? Вы их так чудесно рассказываете!
Рене улыбнулся еще раз.
Девочка своей наивной, но искренней привязанностью возвращала его в те времена, когда он придумывал сказочные истории для себя самого.
- Ну вот, слушай. В одной далекой стране, которая находится за синим морем, жила могущественная королева, владевшая несметными сокровищами…
Тереза, машинально теребя подол кукольного наряда, тотчас забыла про все на свете. Отец Рене увлекся рассказом.
И они оба не заметили, как впереди, совсем близко от них, из-за поворота выехали пять всадников.
Всадники проехали мимо, едва удостоив встречных путников взглядом. В самом деле – невозможно было заподозрить, чтобы дед с внучкой оказались теми, кого они ищут.
Рене продолжал рассказывать – его голос оставался ровным, хотя сердце в груди бешено колотилось. Но Тереза, поняв, что опасность рядом, уже не слушала его. Девочка невольно разжала пальцы… кукла упала на дорогу.
Всадник, который ехал третьим, осадил коня.
И внимательно посмотрел на Терезу.
Никакая маскировка помочь уже не могла. Это был управляющий, служивший у них в Мадриде. Он прекрасно знал хозяйскую дочку. И Тереза его тоже знала.
- Эй, милейший! Постой-ка!
Все дальнейшее случилось так быстро, что Тереза даже сообразить не успела.
Отец Рене выхватил из-под плаща пистолет, быстро взвел курок и в упор выстрелил в того всадника, который как раз собирался преградить им путь к отступлению.
Наповал.
Второй выстрел оказался менее удачным – пуля попала в шею лошади одного из преследователей.
И – шпоры под бока лошади, прочь от дороги, в заросли, под прикрытие кустов. В воздухе над ними просвистели два ответных выстрела.
Сильная рука прижала Терезу так, чтобы девочка ни при каких обстоятельствах не вылетела из седла.
У отца Рене оказался третий пистолет. Осадив лошадь и выбрав позицию, француз разрядил его в того из нападавших, который первым вылетел из орешника. Прямо на них.
И Тереза вдруг поняла, что один из четырех рыцарей, про которых она слушала сказки – рядом с ней. Защищает ее прямо сейчас. От настоящих врагов.
Аббат слетел с седла.
- Тереза, бери поводья. Скачи вон туда. И не смей высовываться, пока я не позову.
Четвертый пистолет он взял из-за пазухи смертельно раненного противника.
Девочка боялась лошадей. Очень боялась. Но в тот момент ее руки послушно натянули поводья. Она не была уверена, что справится сама – лошадь, хоть и невысокая, все равно была для нее велика. Отец, которого гибель жены напугала, никогда не позволял Терезе ездить одной. Даже в манеже. Мать погибла в результате несчастного случая на охоте.
Тереза была в лесу. Одна на лошади. Впору бы испугаться, но пугаться не было времени – кобыла тронулась с места. Девочка едва не слетела вниз. Ветка хлестнула ее по лицу, но она удержалась в седле.
Сзади раздался выстрел. Затем еще два. И еще.
Тереза остановила лошадь. Заставила ее поворотить назад. Ей сквозь ветки было хорошо видно, что происходит на поляне.
Преследователь остался только один.
Второй пытался подняться с пожухлой травы, но не мог.
Отец Рене, скинув плащ и обмотав его вокруг левой руки, стоял с обнаженным клинком в руке.
Его противник имел преимущество: он был на лошади, у него были два пистолета и шпага.
Тереза ахнула, зажмурилась и сделала то единственное, что могла: быстро-быстро зашептала молитву Пресвятой Деве.
Бой был быстрым и яростным.
Честно говоря, Тереза не имела достаточно сил для того, чтобы смотреть на схватку. Она, сложив ладошки и зажмурившись, горячо молилась.
Девочка открыла глаза в тот момент, когда с поляны донесся сдавленный крик.
Противник аббата упал с лошади - или тяжело раненный, или убитый.
Аббат стоял, прижав руку к груди и с трудом дышал. Лицо его было мокрым от пота - Тереза видела это даже на расстоянии. Победа далась ему нелегко.
Девочка была готова к тому, чтобы захлопать в ладоши от радости. Но тут же поняла, что это преждевременно.
У аббата был еще один соперник. Он как раз появился на поляне. Тот самый, под которым отец Рене убил лошадь. И у отца Рене не было под рукой пистолета.
Ему нужно было надеяться только на свою шпагу и свою ловкость.
Вот этот бой Тереза смотрела - смотрела почти помимо своей воли. Не могла закрыть глаза.
Вот отец Рене выпрямился. Шагнул вперед, не спеша атаковать. Противник также не спешил первым наносить удар. Мужчины кружили по траве, выбирая более удачную позицию.
Нервы первым сдали у слуги дона Мигеля. Он сделал выпад. Выпад был отбит.
Прощупывание закончилось: противники оценили силу друг друга. Началась настоящая схватка. Причем поначалу силы были примерно равны, но затем стало ясно - аббат уступает.
Уступает.
Тереза от отчаяния обрывала пожухлые листья и плакала. Она ничем не могла помочь своему защитнику. Ничем.
Разве что...
На седле слева была кобура. Тереза скорее ради проверки сунула туда руку.
Ее пальчики нащупали холодную рукоять пистолета. Только что, не более четверти часа назад отец Рене на ее глазах взводил курок точно такого же пистолета.
Тереза не знала, заряжено ли оружие, которое ей в руки дала не иначе как сама Дева Мария. Она не умела стрелять.
Она только видела, как прицеливаются.
Но все же взвела курок - не без труда.
Заставила лошадь сделать несколько шагов вперед. И вскинула руку с пистолетом. Очень тяжелым. Рука задрожала, Тереза вынуждена была ее опустить.
С поляны донесся тихий вскрик.
Боже. Отец Рене был ранен.
Тереза уже не думала о себе.
Она вновь вскинула руку - и выстрелила.

...Конечно же, пуля прошла мимо. Но враг на секунду ослабил внимание и повернул голову в сторону, откуда прилетела пуля. Этого откзалось достаточно для того, чтобы аббат, упавший на траву, собрал силы и вновь оказался на ногах.
Уповать на то, что аббат ранен, оказалось напрасным делом. Шпага в руке бывшего мушкетера даже не дрожала.
Пара выпадов, удачный финт, удар ногой чуть ниже колена соперника, еще один удачный финт...
Мушкетеры не сдаются. Мушкетеры сражаются, пока не падают мертвыми.
С клинков сыпались искры.
Клинок француза оказался более ловким, чем клинок испанца. Прошло совсем немного времени - и Пресвятая Дева услышала вторую молитву Терезы.
Отец Рене сделал отчаянный выпад. И выпад прошел.
Шпага аббата насквозь прошила его противника.
Тот зашатался. И медленно упал.
Отец Рене тоже не устоял на ногах.
Он опустился на траву, прижимая ладонь к боку. Красивое лицо исказила боль.
Тереза рванула поводья. Лошадь послушно выбежала на поляну.
- Отец Рене!!!
- Все в порядке, Тереза. Все в порядке.
Аббат с трудом дышал, лицо его было белее мела, глаза потемнели от боли. Но он улыбался.
Тереза с плачем соскочила с седла, даже не поняв, что спрыгнула с изрядной высоты. И оказалась рядом.
- Все в порядке, маленькая. Сейчас мы поедем дальше.
- Но вы ранены!
- Пустяки.
- Меня начали учить медицине! Я могу помочь! Вы истечете кровью!
Аббат, кривясь, прикусил губу.
- Хорошо. Хорошо, Тереза.
Он скинул камзол. И снова улыбнулся.
Тереза не могла не улыбнуться ему в ответ - теперь она поняла, почему аббат производил впечатление плотно сложенного человека.
- Да вы же набиты корпией!!! - с восторгом выдохнула она. - Ну, теперь я точно справлюсь!
Рана аббата оказалась не опасной именно потому, что его противник рассчитывал проткнуть бок врагу - но не знал, что этот самый бок защищает изрядный слой старого тряпья, порванного в мелкие кусочки. Теперь это тряпье сыграло роль корпии. Шпага лишь порвала кожу на боку священника и наткнулась на ребро.
Несколько глотков из фляжки, которую Тереза достала из седельной сумки, окончательно привели аббата в себя.
Бледные щеки начал покрывать легкий румянец.
Повязка, наложенная на ребра при активном участии Терезы, была не слишком хороша (Гримо, выполнявший роль лекаря для всех четверых друзей, без сомнения, справился бы с перевязкой куда ловчее), но свою задачу исполнила: аббату причиняло боль каждое движение, но кровь не текла. И то хорошо.
До самой ночи они ехали неспешным шагом, остановившись только один раз – чтобы немного передохнуть и перекусить. На ночлег попросились у деревенского кюре, который оказал путешественникам неслыханно роскошный прием: ужин, чистая постель, покой и уют. Старая служанка оказалась мастерицей на все руки и быстро привела в порядок и одежду самого Рене, и одежду Терезы.
Девочка, сидя на скамеечке у камина, играла с куклой: в доме нашлось иллюстрированное Священное Писание, и Тереза, посадив куклу на колени, показывала ей гравюры и рассказывала, что там изображено.
Она успела дойти до истории Давида и Голиафа – и подошло время ложиться спать.
- Отец Рене, а сегодня вы расскажете мне что-нибудь?
Рене посмотрел на гравюру.
- Да, дитя мое. Сегодня будет сказка про доброго великана.
Тереза улеглась в постель и замерла под одеялом, прижав к себе куклу.
- Как звали доброго великана?
- Его звали Валлон. Есть такая местность во Франции. Там живут люди сильные, добрые и честные. Их легко обмануть, но горе тому, чей обман будет раскрыт. Разозлившийся великан способен выворотить из земли столетний дуб и использовать его как дубинку.
- Он такой сильный?
- Да, Тереза. Очень сильный. Он может одним ударом убить быка.
- Как тореадор?
- Тореадор вооружен, и у него есть помощники. А великан может остановить бегущего быка, схватить его за рога и свернуть ему шею. У него могучие руки. Ну… если взять твою ручонку, то одной его руки хватит на сто, даже двести таких, как твоя. Он громко смеется. У него очень хороший аппетит. За обедом он съедает целую кабанью голову, груду трюфелей и целое блюдо паштета. Когда у него есть такая возможность, конечно. Но возможность есть не всегда. Это только у злых великанов деньги в кармане не переводятся. Добрые великаны часто сидят с медяками, а то и вовсе без денег. Вот и наш великан сидел без денег. Сидел, сидел, а потом подумал: поеду-ка я в Париж искать славы. В Париже живет король, и он не откажет мне, если я обращусь к нему с просьбой взять меня в солдаты. Я один в бою стою столько, сколько целый полк. Так он и сделал… Король посмотрел на него и сказал: «О, сударь, вы точно храбрец! Поступайте в мою личную гвардию! Берите мушкет и будьте хорошим солдатом!».
Рене сделал паузу. Тереза тотчас подняла голову – она и не думала спать. Пришлось продолжать рассказ.
- Однажды он пошел слушать мессу. И увидел в церкви даму. Лицо у дамы было грустное, словно ее кто-то обидел. Я уже говорил, что великан был очень добрым, он не мог видеть, когда с кем-то поступают несправедливо. После службы он подошел к даме, которая ему очень понравилась, и спросил, почему она так грустна. «Ах, господин Валлон! – ответила дама. – Я в самом деле несчастна. Мой муж отбирает у меня все до последнего су, и я не могу даже сшить себе нарядный чепец к празднику. У него полно золота, которое лежит в большом сундуке. А где он прячет этот сундук – я не знаю». «Не беда! – уверил ее великан. – Я проучу вашего мужа и помогу вам! Я не могу видеть, как вы плачете!».
Превратить госпожу Кокнар в прекрасную даму не составило особого труда. В сказке великан совершал один подвиг за другим. Добраться до сокровища, спрятанного в пещере, было не так-то просто. Пришлось прибегнуть к помощи друзей. Один, разумеется, был справедливым и благородным воином, другой – хитроумным, но честным, третий – ловким и находчивым. Конечно, вчетвером рыцари живо вывели на чистую воду скрягу-мужа и открыли пещеру – Рене постарался выдумать непроходимые горы и труднопреодолимые ущелья, злых великанов вроде Голиафа и коварных колдуний.
Сказка закончилась тем, что скряга, увидев свой сезам разоренным, лопнул от злости прямо на месте, дама оказалась вдовой при деньгах, и великан женился на своей возлюбленной без всяких проблем.
Тереза благодарно улыбнулась и засопела…
…Границу путешественники пересекли через три недели после начала этой истории.
Тереза уже не боялась ни монастыря, ни монахинь – напротив, часами могла рассуждать, как будет прилежно заниматься, ходить в церковь и гулять в саду.
Рене смотрел на нее с грустной улыбкой – конечно, она не забудет про отца так скоро. Конечно, она еще не раз поплачет в подушку. И далеко не сразу до нее дойдет в полной мере смысл слова «сирота». Но то, с какой легкостью девочка привязывается к людям, его умилило. Память в этом возрасте избирательна – плохое тотчас забывается, хорошее помнится долго.
На территории Франции были уже другие предосторожности. Они незаметно поменялись местами – Тереза и ее сопровождающий. Правда, девочка этого не заметила. Она воспринимала все как должное – переодевания, смену маршрута, ночевки в самых неожиданных местах.
Еще три недели – и они достигли цели.
В монастыре их ждали. Написала сестре донна Анна, да и сам отец Рене счел нужным известить настоятельницу о том, что они удачно оказались на территории Франции.
Уехать сразу Рене не мог – он ждал ответа на другое письмо, направленное с границы. Потому Тереза, которую монахини приняли с радостью и почтением, могла видеться со своим временным опекуном хоть каждый день – тем более, что опекун был священником и быстро добился разрешения присутствовать на службе в монастырской церкви, помогая местному аббату как диакон. Им разрешили также гулять по саду – сбылась мечта Терезы.
Рене поначалу старался как можно реже появляться в монастыре – он видел, что девочка привязалась к нему, пожалуй, слишком сильно. Но потом… привязанность этой пичуги доставляла ему радость. Она была искренней и откровенной.
Но настал день, когда ответ на письмо пришел. Неожиданный ответ. Письмо Рене передала мать настоятельница, и читать его молодой человек стал при Терезе.
- Что с вами, отец Рене? – испуганно спросила Тереза, увидев, как лицо ее опекуна изменилось.
- Я остаюсь во Франции.
Реакция была неожиданной:
- Вы сможете ко мне приезжать время от времени? Ах!
Тонкие ручонки обвились вокруг его шеи, и Тереза звонко чмокнула отца Рене в щеку. Тут же испугалась своего порыва, покраснела, убрала руки за спину и замерла, ожидая наказания.
Наказания не последовало.
- Смогу, Тереза. Я надеюсь, что смогу.
- И вы меня не забудете?
- Никогда.
Легко давать клятву, которую точно сдержишь.
Девочка серьезно посмотрела на него.
- Я вам верю.
Уезжать пришлось, не попрощавшись. Так получилось, что рано утром приехала карета, следовавшая в Париж. Упускать возможность путешествовать с комфортом Рене не хотел.
Он быстро отправил записку матери настоятельнице.
Мальчишка-гонец через три четверти часа примчался с ответом.
Ответ Рене читал уже в дороге. Попутчик – граф де Шатоден – дремал на противоположном сидении. Он был гораздо старше Рене, и имел куда больший опыт путешествий. Дорогу он, видимо, знал наизусть, и потому местные красоты его мало привлекали.
А Рене смотрел в окно - но мало что видел.
Его пальцы задумчиво теребили уголок записки.
Детским крупным почерком, с кляксами и ошибками, там было написано:
«Отец Рене, вы обещали навещать меня. Я буду вас ждать. Я знаю, что вы священник, и я не могу выйти за вас замуж, когда стану взрослая. Но я вас все равно люблю. Ваша Тереза».

0

13

История шестая.
Про то, что трусость иногда является величайшей добродетелью

- Ну как? – спросил отец Эжен вошедшего в комнату отца Рене. – С кем из своих духовных детей познакомились сегодня после обеда?
На лице отца Рене застыла какая-то странная гримаса. Невозможно было расшифровать ее истинное значение – для этого у отца Эжена не хватало практики.
У двух священников было более различия, чем сходства. Отец Эжен первый раз в жизни приехал в Париж. Отец Рене Париж знал как свои пять пальцев. Отец Эжен был долговязым, нескладным и имел мало внешней привлекательности. Разве что глаза – большие, выразительные, были хороши. Про тонкое, женственно миловидное лицо и изящную фигуру отца Рене мы уже неоднократно упоминали. Отцу Эжену исполнилось сорок – отцу Рене пока не сравнялось и тридцати. Для отца Эжена должность исповедника в Парижской епархии была верхом карьерного роста – отец Рене это назначение воспринимал как очередную ступеньку наверх. Отец Эжен был меланхоликом, отец Рене –сангвиником. Один был, пожалуй, даже неряшлив, другой – аккуратен до педантичности.
Но у отца Эжена были кое-какие деньги, позволявшие снимать в Париже не просто комнату, а квартирку, причем в хорошем квартале. А отец Рене был откровенно беден. Настолько откровенно, что отец Эжен без лишних слов ссудил молодому коллеге некую сумму на первое время, и не назначил процент. Какие проценты между членами одного Ордена?
Должности они получили едва ли не в одно и то же время и едва ли не в одном и том же квартале.
- Еще три почтенные дамы. Одна жена советника парламента, две вдовы. Шестьдесят три года и пятьдесят шесть. Отличный возраст! – Рене позволил себе ироническую улыбку. Затем он не без наслаждения скинул запыленные башмаки – не забыв, однако, аккуратно поставить их на отведенное для обуви место. – Один отставной военный, старый холостяк. Догадался, что я служил, и битый час уговаривал меня выпить с ним…
- Что ж не выпили? – осведомился отец Эжен.
- Я похож на любителя выпить? – аббат д`Эрбле упал на кровать и вытянул ноги. – Боже! Королевская служба и то легче, чем эти походы по кающимся… Чувствую себя наседкой, у которой разбежались цыплята…
- И сколько еще в вашем списке?
- Пятеро. Две прокурорши, один судейский, одна старая дева и одна графиня.
- Старая дева? Кто это?
- Мадемуазель Рошен. Та, что в церкви сидит на третьей скамейке слева, а милостыню подает марципанами.
Отец Эжен сочувственно покачал головой. Молодого коллегу следовало ободрить. Клиентура подобрались не из легких. Старые девы каются в убийстве после каждого съеденного цыпленка, вдовушки перечисляют не только свои, но и чужие грехи, судейские скупы до невероятности…
- Вам повезло.
Отец Рене вскинул тонкие брови.
- Мне кажется, преподобный Дюбе нарочно выбрал для меня подобную клиентуру. Он решил, что во мне недостаточно смирения.
- Смирение вам не помешает, это точно! – отец Эжен не собирался обсуждать решения начальства. – Ладно. На сегодня, полагаю, мы оба можем считать себя свободными?
- Как бы не так! Сегодня в семь я приглашен на ужин в отель Шатоден. Графа я знаю, я с ним приехал в Париж.
- Насколько я помню, граф – один из приближенных Ришелье?
- Да. – Рене смотрел в потолок.
- Полезное знакомство, сударь.
Последняя фраза прозвучала так, что отец Рене вздрогнул. Пусть неприметно, но все же…
Меланхоличный отец Эжен был членом того же Ордена, что и аббат д`Эрбле. И только что этот меланхолик на секунду позволил себе показать свое настоящее лицо.
Масса малозначительных персон – и тот, на кого следует обратить внимание. Самое пристальное внимание.
Ладно. С графом они провели в одной карете две с лишним недели, и успели составить друг о друге достаточно хорошее мнение.
Возможно, что графиня Шатоден окажется милой особой. Непохоже, чтобы граф мог выбрать в супруги обычную светскую пустышку. Раз граф – человек кардинала, то логично предположить, что его просто женили на нужной особе.
...С кресла поднялось совершенно неземное создание – хрупкое, голубоглазое, с нежным фарфоровым личиком. Голубые глаза смотрели тревожно, даже с испугом. Белокурые локоны отсвечивали блеском старого золота.
Созданию было едва ли более двадцати лет. Рядом с массивным, высоким графом его юная супруга выглядела совсем девочкой.
- Сударыня, аббат д`Эрбле, ваш новый духовный отец. Я вам рассказывал про него.
Граф совершенно не замечал того, что происходит рядом с ним. И – слава Богу! Ибо на юную графиню и молодого священника одновременно нашло что-то вроде приступа столбняка. Во всяком случае, оба застыли на какие-то секунды без движения. Графиня залилась краской и поспешно опустила глаза.
Рене не менее поспешно взял на себя труд сказать первую фразу. Его смущение понятно: он никак не ожидал, что между супругами будет такая разница в возрасте. Он в душе настроился на очередную даму не первой молодости. Графиня была в самом деле прелестна – а он никогда не мог смотреть равнодушно на хорошенькую женщину.
«А ведь нам предстоит встречаться довольно часто. И она должна доверять мне…».
Аббат подозревал, что ничего хорошего из этих встреч не выйдет. Он и сейчас чувствовал, что мадам де Шатоден способна вызвать в нем нечто большее, чем просто дружескую симпатию – по совпадению многих обстоятельств.
- Алиса, я сам распоряжусь насчет ужина. Поговорите с господином аббатом. Надеюсь, вы понравитесь друг другу.
Рене вдруг вспомнил себя самого в возрасте мадам графини. Если бы ему было двадцать лет, он бы сейчас или проглотил язык, или же понес всякий бред. Но ему было тридцать. И он вполне владел собой.
Он мог позволить себе взять инициативу на себя и дать своей духовной дочери время прийти в себя.
Как мило: она – его духовная дочь! Нужно быть ОТЦОМ. Священником, лишенным телесных слабостей. Человеком, который чужд обычных страстей. Нужно быть старше и умнее… Он впервые в жизни будет исповедовать, имея на это полное право. Почему же с мадемуазель Рошен, которой сорок с лишним, у него все получилось легко и свободно, но вряд ли получится так же легко с мадам Шатоден? Может быть, потому, что он молод и отнюдь не свят?
Он попросил ее рассказать о себе.
Ничего особенного. Дочка знатного, но обедневшего дворянина. Граф де Шатоден богат, появилась возможность поправить финансовые дела. Кроме нее, в семье еще две дочери. Потому она не могла противиться воле отца. Да и сама понимала, что далее тянуть опасно. Ей двадцать. По меркам провинции, где она выросла – многовато для невесты. У графа это второй брак. Первая жена умерла семь лет назад. Есть взрослый сын, ему отойдет половина состояния. У нее детей пока нет. Замужем уже полгода. Любит цветы, любит книги.
- Любите читать, сударыня?
Уже успех – бедняжка сбилась с заученного тона. Взглянула на аббата своими чудесными лучистыми глазами. Снова покраснела. И шепотом ответила:
- Да…
Говорить. Заставлять ее говорить, задавать вопрос за вопросом. Не давать замолчать. Давать понять, что каждое ее слово драгоценно для него. При этом не сбиваться с дистанции… невероятно трудно не кокетничать с прелестной женщиной, которая тебе нравится.

Но все удалось – графиня Алиса разговорилась, нежные щеки румянило уже не смущение, а восторг девочки, которую впервые всерьез выслушали и не посмотрели на нее как на дитя, как на нечто несерьезное.
Еще бы не выслушать – графиня оказалась умницей. У нее обнаружилось чувство юмора. Она была даже смешлива. Просто стеснялась сама себя, своей слабости, своей женственности.
Заглянул граф.
Его жена вдохновенно что-то рассказывала. Лицо молодого священника светилось заинтересованностью… и не более того.
Шатоден успокоился. Этот молодой человек оправдывал его надежды. Благочестие и представительность одновременно. То, что нужно.
- Господа, прошу к столу. Маленький семейный ужин.
…Миновала зима. Пролетела весна. Наступило благословенное лето.
Кто-то радовался погожим дням и ясному солнцу. Кого-то такая погода не на шутку раздражала.
- Черт бы побрал эту жару! – проворчала себе под нос королева-мать.
- Вы не любите солнце? – донеслось из глубины комнаты. – Странно. А мне нравится здешний климат. В Испании сейчас, должно быть, сущий ад. Здесь воздух не такой сухой. Чувствуете, как с прудов тянет прохладой?
- Не чувствую! – пожаловалась Мария Медичи. – Будь я во Франции – сама бы, добровольно уехала в Блуа. Там легче дышится.
- Надеюсь, уже осенью вы исполните свое желание, ваше величество. Шансы есть. На границе собирается испанская армия. У нас достаточно сил, чтобы начать военные действия в конце июля. Можно и раньше, но хочется действовать наверняка.
Королева вспомнила, наконец, что на поясе у нее висит веер, и пустила его в ход. Можно бы было вызвать пажа с опахалом, но мальчишки имеют уши. Мария не хотела, чтобы разговор между нею и гостем кто-то слышал. И так шпионов хватает. За нею шпионят все. Испанцы, иезуиты, люди Ришелье. Если на контроль со стороны испанцев она согласна, иезуитов также можно терпеть, то клевреты его высокопреосвященства опальную королеву раздражали хуже жары. Она была подозрительна, и тщательно подбирала себе людей. Но все равно допускала ошибки. Бывший епископ Люсонский, которого она же сама и возвысила в свое время, стал страшным соперником.
Ах, умри Людовик – и все бы было по-другому. Гастон всегда слушался мать. Милый, хороший мальчик. Проказливый, веселый и ласковый. Людовик с детства был другим. И любил отца.
Мария скрипнула зубами. Старшего сына она терпеть не могла. Младшего – обожала.
- Я получила письмо от Гастона. Недели полторы назад. Он поддержит нас и согласен оказать любое содействие.
- Никаких особых действий от него никто не ждет. За ним хорошо наблюдают. Пусть не рискует. Мы заручились его согласием, и этого вполне достаточно. Он сыграет свою роль в решающий момент. Но от вас, мадам, мы ждем активной помощи. У вас свои осведомители во Франции. У нас – тоже. Объединим усилия, как это уже бывало.
- Дон Хорхе, вы полчаса говорите мне об объединении усилий. Но зачем вам слабая женщина, когда армия стоит на границе?
- Затем, что нам нужны верные люди в Париже. Люди, преданные вам. Люди, которые имеют причины не любить Ришелье и содействовать воцарению вашего младшего сына, герцога Орлеанского. Нужен надежный канал связи. Не стану скрывать, мой десять дней назад перестал действовать. Вы лучше знаете Париж.
- Я не была в Париже несколько лет! – живо возразила королева.
- Требуется некто вне подозрений. Принимающий множество людей. Ведущий светский образ жизни. Ни в коем случае не из приближенных герцога Орлеанского. Фигура полностью нейтральная. Или даже человек, преданный королю.
- Не слишком ли смело? – королева слегка усмехнулась. И громко чихнула.
Дон Хорхе сделал вид, что не заметил этого.
- Мы сможем спокойно передавать информацию, пользуясь домом, но не ставя в известность его хозяина! – возразил он. – Мне ли объяснять вам эти тонкости, мадам?
- Тогда почему вы не желаете использовать кого-то из приверженцев кардинала? Возьмите хоть Шавиньи.
Испанец не мог не улыбнуться. Королева, глядя на него, тоже улыбалась.
- Шавиньи?
- Ну да.
- Почти сын кардинала?
- Вы верите в эти бредни?
- Кто знает…
- Бред. Это может быть женщина?
- Лучше мужчина.
- Тогда подготовьте мне список людей, которые попали в круг вашего внимания. Я подумаю над вашим вопросом, и через пару дней мы все обсудим…
…Через пару дней дон Хорхе отправил в Париж гонца.
Письмо, благополучно доставленное из Парижа в ответ, свидетельствовало – новый канал для связи налажен, и какое-то время можно не опасаться, что люди кардинала перекроют его.
Кардинал не может быть провидцем, он не заподозрит одного из своих сподвижников в измене. Тем более, что хозяин дома сам был не в курсе, что его гостеприимством несколько злоупотребляют.
…Мадам Алисе де Шатоден было также безразлична неожиданно возникшая популярность ее скромного салона. Молодая графиня завела традицию принимать гостей не по своему желанию, а потому что так было приняло в кругу знакомых ее мужа. Алиса была слишком скромна, чтобы иметь успех.
И вдруг к ней стали ездить. Господа Малерб и Вуатюр освободили для посещения салона мадам де Шатоден два дня. Вторник и четверг. Это было удивительно.
Пришлось переносить собрания в большую гостиную и каждую неделю приглашать настройщика – клавесин расстраивался оттого, что на нем постоянно кто-то играл.
Граф, пожалуй, радовался тому, что его жена перестала сидеть затворницей. И всячески поощрял ее попытки сделать их дом более открытым, чем прежде.
Прошел всего месяц – и бывать у Шатоденов стало правилом хорошего тона.
Все восхищались хозяйкой. Мадам де Шатоден расцвела от внимания, превратилась в настоящую красавицу. К тому же выяснилось, что она не только приятная собеседница, но и большая умница.
День, когда в числе посетителей оказались разом полтора десятка известных в салонному кругу людей, стал знаковым. Появилась новая звезда на парижском небосклоне – графиня де Шатоден. Поговаривали, что со временем молодая хозяйка займет место, которое ныне принадлежало мадам де Рамбуйе.

…- Малерб сочинил дистих. Я должна парировать. Что делать, Рене?
- Он задал тему?
- Да, конечно. «Сердечная привязанность».
- Когда?
- Нынче вечером.
- Ответ будет.
Глаза молодой графини сияли. Никто не догадывался, что стихи, которые она читает, сочинены не ею самой. Они были милы, остроумны, изящны – что же еще требовать со знатной дамы, которая увлеклась модной игрой в рифмы? Гости сочиняли наперебой, то же требовалось и от хозяйки. Алиса напрочь была обделена даром легкой строки.
Изящные триолеты, рондо и сонеты за нее сочинял аббат д`Эрбле.
- Опишите мне, как вы понимаете тему?
Описывать при аббате столь щекотливый вопрос было трудно.
Отношения графини и ее духовника уже давно превратились из официальных в дружеские. На этом бы и остановиться, но…
Но Алиса с ужасом понимала, что ей хочется большего. Чем дальше, тем сильнее. Она была влюблена – влюблена впервые в жизни. Ради спасения души следовало бы отказаться от почти ежедневных встреч с молодым священником, но граф Шатоден – святая простота! – сам привечал аббата. Он даже слышать не захотел о том, чтобы жена вновь поменяла духовного отца. Алиса ожидала разоблачения и кары, но граф усмотрел в ее робкой просьбе дамский каприз и велел графине немедленно принести извинения аббату – он решил, что жена в порыве чувств надерзила своему духовнику.
И встречи продолжались. Одно дело было смотреть на любимого в присутствии многих людей – молодая женщина храбро сопротивлялась желанию своего сердца. Совсем другое – когда они оставались наедине. А наедине они оставались часто.
Вот сейчас, например…
- Как я понимаю тему…
- Да, сударыня!
- Эта тема…
- Малерб пожалел вас. Она достаточно легкая и позволяет допустить множество вариантов. Быть сердечно привязанной можно к кому угодно. И никто не найдет в подобном чувстве ничего дурного.
Ему легко рассуждать. В его чувстве к ней в самом деле ничего дурного. Наверняка. Конечно, она ему нравится. Куда больше, чем та же Бланш-с-Марципанами.
Кстати, она ему ни разу еще не исповедовалась по-настоящему. Духа не хватало… Многочасовые беседы, которыми наслаждались оба, исповедью считать было нельзя.
- Сердечная привязанность, аббат, это особое расположение к человеку, весьма нежное и чувствительное. Подобную привязанность можно завоевать, но часто она возникает сама по себе, без вмешательства сознания. Без нее невозможна дружба...
- Но и любовь тоже?
Повисла пауза.
- Графиня, вам нехорошо?
Как ему объяснить, что она... что ей...
- Аббат, напишите сами. Я вполне вам доверяю.
Спасает положение граф де Шатоден. Он вернулся от кардинала.
Как вовремя он вернулся! Еще секунда - и она непременно натворила бы глупостей!
...Стоя в нише окна, полускрытый портьерой, аббат д`Эрбле рассеянно наблюдал за собравшимся обществом. Ему нынче совсем не хотелось быть одним из центров внимания.
Граф появился вовремя – еще секунда, и он застал бы аббата и его духовную дочь целующимися. Все к тому и шло.
Вот что бывает, когда полгода слишком старательно исполняешь свои обязанности, выслушиваешь исповеди кающихся и даешь исключительно нравственные советы. Он в Париже, но он ни разу не зашел в «Сосновую шишку», ни в «Еретика», ни в одно из других мест, где они прежде бывали ежедневно.
Мушкетер Арамис больше не существовал. Но тот, кто прежде был Арамисом, тосковал по тем славным временам. Когда-то он умудрялся сочетать благочестие и личные интересы. Сейчас существовало только благочестие – унылое и постное. Он соблюдал посты – потому что отец Эжен соблюдал их и в силу приобретенной в семинарии привычки. Но порой ему так хотелось именно в среду завалиться в «Сосновую шишку» и спросить себе жареного каплуна… с кем бы он стал разделять свою трапезу?
Однажды тоска по былому одолела его так, что он прогулялся до дома г-на де Тревиля и оставил у капитана записку со своим адресом. Он также осведомился в казармах о судьбе лейтенанта д`Артаньяна. Ему ответили, что лейтенант с небольшой группой мушкетеров сопровождает его величество в поездке.
Король уже вернулся. Может быть, стоит навестить д`Артаньяна?
Рене вспомнил про лейтенанта – и невольно задержал взгляд на человеке, который только что вышел из кареты и направлялся в дом графа. Запоздавший гость. Просто он чем-то напоминал д`Артаньяна. Что-то общее в походке, в манере держаться… Разумеется, не д`Артаньян.
Но все же… Аббат обернулся в сторону дверей, чтобы не пропустить момент, когда гость войдет в залу. Шли минуты – тот не появлялся.
И словно кто подталкивал в спину – иди и посмотри, почему заинтересовавший тебя человек не спешит присоединиться к приятному обществу.
Рене тихо прошел за спинами гостей и выскользнул в коридор.
Никого. Странно. Куда же он делся? Дело становилось любопытным.
Стараясь не шуршать подолом сутаны, аббат двинулся вперед.
Совсем рядом скрипнула дверь одной из комнат. Рене живо отступил в тень и притаился в какой-то нише. В следующую секунду он просто вжался в стену и затаил дыхание.
На расстоянии протянутой руки от него заканчивали разговор двое мужчин. Говорили по-испански, шепотом. К счастью, аббат отлично понимал этот язык.
- ...и передайте ему на словах, что час близок, и от его решимости зависит все! - один голос заканчивал фразу.
- Непременно передам. Монсеньор целиком предан вам, вы знаете.
Монсеньор? Неприкрытая лесть, или же человек, о котором идет речь, в самом деле имеет право именоваться так?
- Письма для мадам Марии попадут к ней в руки не позже конца следующей недели.
Шорох ткани. Ничего не видно. Ах, чёрт! У них есть свеча. Если тот, кто держит ее в руках, сделает хотя бы полшага в сторону выемки в стене, Рене обнаружат. Аббат почти перестал дышать и вытянулся в струнку. Право, иногда благословляешь собственное хрупкое телосложение...
Блик света переместился в другую сторону - собеседники явно собирались направиться к выходу из дома, а не в салон.
- Когда мне вновь ждать вас?
- В следующую среду. Наверняка придет почта из Мадрида, от другой дамы, которая участвует в нашем деле. Или письма от королевы. В любом случае, будьте готовы...
Рене, лишенный возможности посмотреть на лица беседующих, старательно запоминал голоса. Если кто-то их этих двоих при нем заговорит не в полный голос, а шепотом, аббат его узнает.
Видимо, речь о новом заговоре, в котором принимает участие Мария Медичи... или речь шла про Анну Австрийскую? Монсеньор... подозрительно подходит к Гастону Орлеанскому. Впрочем, этого стоило ожидать. Гастон не может не принять участие в авантюре такого рода, он - наследник престола, к нему обращены надежды слишком многих...
Дама из Мадрида... в Мадриде сейчас гостит герцогиня де Шеврез.
Думать - потом, когда будет время. А сейчас - снова вжаться в стену. Один человек пошел к выходу, так и не появившись в салоне. Другой же направился по коридору к освещенной зале. Не спеша, как обычно ходят люди, находящиеся в глубокой задумчивости или неожиданно обремененные какой-то проблемой.
Человек прошел мимо.
Выждав время, аббат вышел из своего укрытия и вернулся в салон. Он внимательно рассматривал всех присутствующих мужчин.
Кто же из них разговаривал в коридоре с незнакомцем?
Но времени для анализа ему не дали. Подошла старая знакомая – мадемуазель д`Оне, и Рене вынужден начать светский разговор. Странно, в салоне находилось достаточно людей, которые видели мушкетера Арамиса в салоне мадам Рамбуйе, и даже общались с ним, но никто из них не узнавал его. Аббат д`Эрбле словно поменял внешность, манеры и голос, стал другим человеком.
Мадемуазель д`Оне оказалась первой, кто его узнал. Приближенная принцессы Шарлотты Конде, кажется, обрадовалась возобновлению знакомства – старую деву и мушкетера некогда связывала довольно тесная дружба, основанная на диспутах на религиозные темы и на любви к литературе.
В создавшейся ситуации аббату было уже не до таинственных незнакомцев, беседующих с другими незнакомцами на политические темы…
…Лето набирало силу.
Бланш-с-Марципанами, как обзывали за глаза мадемуазель Рошен, беседовала с аббатом не в доме, а в саду. Смешная и странная старая дева, помимо привязанности к сладкому, обладала еще одним невинным увлечением – она сама выращивала цветы на небольшом участке, располагавшемся рядом с ее домом.
- Это резеда, аббат. Она красиво цветет и дивно пахнет.
Рене слушал ее внимательно. Цветы были и вправду красивы, как бывает красиво все, что сотворено Господом в первые дни творения.
«Взгляните на лилии полевые… царицы не имеют такого наряда…»
- Наклонитесь, понюхайте. Вы молоды, у вас отлично гнется спина, ваше преподобие.
Смех старой девы был неожиданно звонким и молодым. Аббат смотрел на ее высохшее лицо и представлял, какой милой девушкой она была в молодости.
- Бланш, почему вы не ушли в монастырь?
- Потому что я очень люблю жизнь, – ответила старая дева. – И не люблю стен вокруг себя. Вы, верно, считаете меня странной?
Она снова звонко рассмеялась.
- Вот эта девочка… Алиса Шатоден – она молода, но вокруг нее стена. И ей плохо за этой стеной. Хотя там тоже есть воздух, солнце, трава и цветы. Просто она не властна распоряжаться сама собой.
- Вы несправедливы к монастырям. Я не так давно объяснял одной девочке, что монахини добры, хоть и бывают строгими.
- Маленьким девочкам не повредит строгость. Ну, а взрослым девочкам больше нужна ласка. Даже таким взрослым, как я.
Аббат чуть отвернулся. Упоминание об Алисе Шатоден заставило его покраснеть. Пусть чуть-чуть, но все же… он чувствовал, как его щеки потеплели. А старая дева отнюдь не потеряла наблюдательности – напротив, обладала ею сверх всякой меры.
И как не покраснеть, если нынче ночью его ждут у неприметной калитки, ведущей в сад особняка Шатоденов? Свидание было назначено с утра, во время краткой встречи в церкви. Алиса быстро вложила в его руку маленький ключик и исчезла с такой стремительностью, что Рене даже не успел ничего ей сказать. Объяснение состоялось накануне вечером, когда они сочиняли любовный сонет. И графа поблизости не случилось…
Рассматривая резеду и левкои, лилии и розы, аббат все время не мог отделаться от мысли, что ключик, вложенный ему в руку прелестной графиней, отвлек его от чего-то важного. Его у выхода из церкви задержала не Алиса. Что-то важное… очень важное…
- Посмотрите на этот сорт. Он называется «Месье», господин Редо вывел его специально для королевского сада.
Месье!
Рене вздрогнул. Он вспомнил.

0

14

Пожилой дворянин шепотом попросил у него подать ему упавший молитвенник. И шепот показался аббату знакомым. Он где-то слышал его.
Слышал. Несколькими днями ранее. В доме де Шатоденов. Шепот, говоривший от имени Гастона Орлеанского.
Конечно, можно было ошибиться. Но…
На всякий случай следовало выяснить, кто этот дворянин, посещающий раннюю утреннюю службу в неприметной церкви Святой Анны. Решив для себя этот вопрос, Рене намеревался вернуться к розам сорта «Месье» и беседе со старой девой.
Но старой девы возле себя аббат не обнаружил.
Она, подобрав юбки, неслась к калитке, за которой виднелась мужская фигура. Последовали объятия, поцелуи, приветствия, и, наконец, сияющая Бланш повела своего второго гостя в сад.
- Аббат, это мой дорогой брат, виконт Франсуа Рошен. Он немного моложе меня, и не в пример бодрее, чем я. Я уже ни на что не гожусь, а он до сих пор служит королю.
- Не королю, дорогая сестра, - с достоинством ответствовал виконт. – Его брату, месье герцогу Гастону Орлеанскому.
Право, сегодняшний день был полон сюрпризов. И ключик от калитки оказался самым предсказуемым из них.
Перед Рене стоял тот самый дворянин из церкви…
…С виконтом де Рошеном Рене проговорил едва ли четверть часа. Он счел за благо удалиться из сада как можно скорее. Черные небольшие глазки приближенного Гастона пронизывали аббата насквозь, словно пытаясь прочитать мысли молодого человека.
Право, Рене и сам не понимал, зачем он проявляет неуместную заинтересованность в деле, которое его совершенно не касается. Понятно, что составлен новый заговор. Понятна даже цель его – сместить с престола короля, кардинала отправить в отставку. Для того, чтобы догадаться, не требовалось быть семи пядей во лбу. Особенно после уроков, которые давала герцогиня де Шеврез.
Возможно, ее косвенное участие в этом деле и заинтересовало аббата? Мари далеко, Мари вряд ли играет по-крупному…
Имя герцогини перекатывалось в голове угольком, который не вполне остыл. Но уже не жжет, не сводит с ума. Все рано или поздно заканчивается, в том числе и безумство, которое люди называют любовью. Он довольно безумствовал. Возможно, безумствовал бы и еще дольше, но разлука и годы, которые он отдал Богу, а не ей, своей Богине, сыграли роль.
Скорее всего, он еще любит… но уже вполне в своем уме. И даже способен мало-мальски увлечься другой женщиной.
Политика и сердечное увлечение вновь грозили переплестись. Дом Шатоденов… неужели граф – предатель? Вот это следовало выяснить… И хотя бы ради этого не отказываться от соблазна воспользоваться ключом...
... – Я не знаю, как вас теперь называть.
- Достаточно имени.
Губы Алисы дрогнули.
- Ну! – подбодрил ее аббат. И тихо рассмеялся: ему самому впервые стало неудобно от мысли о том, что он – священник. Именно потому, что графиня придавала этому значение.
- Я не могу! – смутилась она.
- Придется подбодрить! – шевалье, продолжая улыбаться, наклонился к скромнице и обнял ее. Графиня, трепеща, обвила его шею руками и наконец-то выдохнула:
- Рене, любимый… Ох, Рене, что мы с вами натворили…
И томно прикрыла глаза.
- Покаетесь утром. Я склонен отпустить вам этот грех.
- Не шутите.
- Какие уж тут шутки! Я серьезно.
- А вы? Вам кто отпустит грех?
- Я не намерен каяться. Во всяком случае, пока не намерен точно. Разве вам было плохо?
- Как в раю! – призналась она. – Ох, Рене… слышите?
- Бьет три часа.
- В пять встанут слуги… вам придется уйти чуть раньше.
- Конечно, сударыня. Не волнуйтесь, все будет хорошо, ваше доброе имя не пострадает. И мое, надеюсь, тоже…
- Мне страшно за вас…
- Не стоит бояться за меня.
- Рене…
- Да?
- Вы уйдете только без четверти пять? Вы не оставите меня раньше?
- Ни за что на свете.
Молодая женщина облегченно вздохнула. Бедняжка разрывалась между двумя чувствами: она не могла побороть свою любовь, и одновременно трепетала при мысли о том, что ее немедленно постигнет кара за измену мужу. Но грома небесного не приходилось ожидать. Ночь была тепла и тиха. Легкий ветер колыхал занавески. Горящие в подсвечниках несколько свечей скупо освещали спальню.
- Рене, я…
- Да?
- Ничего… мне нравится называть вас по имени. Оно такое звучное и нежное одновременно.
- Никогда не думал, что в нем есть что-то особенное…
- Ты весь особенный… ты мой, да?
Ну вот, она перешла на «ты». Отлично.
- Да. Твой.
До рассвета еще два часа. Спать не хочется совершенно. Какой, к чертям, сон?
Граф – идиот, если пренебрегает сокровищем, которое ему дано. А графиня – прелестна. Прелести нужно воздавать должное.
- Рене… что вы делаете… не надо…
Он тоже будет идиотом… если послушается. Но он сделает лучше. Он немножко волшебник нынче ночью. Она даже не догадывается, как легко длинное «не надо» превращается в короткое, как вздох, страстное «еще!»…
...К себе аббат возвращался не без четверти пять, а в четверть шестого - прощание растянулось. И он оказался не в силах его сократить.
До чего приятно иногда совершать глупые поступки!
Настроение было самым мечтательным. Времена мушкетерства словно вернулись назад. Он в Париже, он возвращается домой после ночи любви, и… Ах, совсем забыл! Ему что-то нужно соврать Эжену.
Рене тихо рассмеялся своим мыслям.
И только собирался шагнуть из зеленых зарослей на дорожку, ведущую к садовой калитке, как услышал голоса.
Голоса за зеленой изгородью, которая, по счастью, скрывала его с головой.
Рене тут же забыл о романтических грезах.
Он пригнулся и осторожно приблизился к разговаривающим.
Первые же слова, произнесенные одним из собеседников, заставили его затрепетать от чувства, ничего с любовью не имеющим.
- Принц передал вам бумаги?
Несколько фраз пришлось пропустить ради соблюдения осторожности: Рене, пользуясь возможностью, бесшумно приблизился максимально близко к собеседникам. Они о его присутствии даже не догадывались, аббат же видел сквозь листву только две мужские фигуры. Зато слышал – прекрасно, благо, в утренней тишине любой звук доносился особо отчетливо. А мужчины чувствовали себя в полной безопасности и разговаривали пусть и негромко, но не шепотом.
Один из голосов принадлежал французу – речь была быстрой и чистой. Судя по некоторым ноткам в интонациях, говорил человек, привыкший, чтобы ему подчинялись беспрекословно. Однако, в данном случае он вынужден был считаться с мнением собеседника, который хоть и говорил по-французски бегло, но все же с акцентом. Иностранец имел более сильные позиции, и не собирался этого скрывать.
- Час близок. Его высочеству нужно передать, что дон Хорхе назначил начало наших действий на начало августа. Он человек осторожный, и старается предусмотреть все варианты.
- Почему только август? Ведь мы договаривались о середине июля.
- Вы ручаетесь за то, что гарнизон будет ослаблен? Вы пожимаете плечами? Вот видите. Вы не можете ручаться за себя и свободу своих действий.
В голосе того, который говорил по-французски чисто, прорвалась смесь растерянности и раздражения:
- Как же я могу ручаться за свободу своих действий, если Ришелье не далее, как вчера, вызывал меня к себе, и устроил едва ли не допрос? Вы не общались с ним лично, вы не знаете. О, это страшный человек! Он предвидит все, он угадывает тайные мысли, еще не успевшие зародиться!
Рене сумел немного раздвинуть ветви. Теперь он видел более отчетливо.
- Он прозорлив, вы правы, но не всемогущ. Уверяю вас, волноваться не о чем. Ваша благонадежность не вызывает подозрений. Вы – родственник его величества, вы у него в фаворе.
Родственник его величества? Как мило! Родственники его величества нежно любят венценосного кузена - прямо клубок шипящих змей. Право, иногда приятно чувствовать себя одиноким и никому не обязанным. И кто же этот нежный родственник, который в данный момент дрожит от страха?
- Вы думаете?
- Принцев крови не казнят на эшафоте, монсеньор.
- Но я не вынесу и заключения!
- Вы думаете о поражении, когда нужно думать о победе.
- Король может не захотеть поехать со мной!
- Оставить вас, своего кузена? Отказаться от возможности самому руководить военными действиями? О, король поедет!
- Но вам нужно, чтобы с ним поехал и кардинал!
- Конечно же, кардинал поедет. Он не оставит ни короля, ни вас.
- Но тогда в чем заключается моя роль?
- Граф, не нервничайте. Вы ведете себя как пансионерка, которой объявили, что она помолвлена. Черт возьми, будьте мужчиной.
Граф в самом деле нервничал, о чем свидетельствовали его движения и поза. Он беспрестанно поправлял манжеты, переступал с ноги на ногу, машинально теребил перевязь…
- В чем заключается моя роль?
- Вы должны убедить короля поехать. Не волнуйтесь, узнав об этом, кардинал поедет тоже. Вы должны уверить короля, что опасность есть, но небольшая. Испанцев немного, вы держите ситуацию под контролем, и переход их войсками границы не есть критическая точка.
- Но если кардинал захворает? В последнее время его здоровье значительно ослабло!
- Будем молиться о том, чтобы святые даровали его высокопреосвященству побольше здоровья… - собеседник графа, остававшийся безымянным на протяжении всего разговора, нехорошо рассмеялся.
Родственник короля, видимо, справившись со своими чувствами, начал ему вторить.
- О, да. До границы он должен доехать.
- Он даже должен увидеть своими глазами славные испанские войска, которым суждено промаршировать до Парижа.
- Да, но здоровье кардинала должно затем резко ухудшиться.
- Вы правы, но это уже не ваша забота, а наша. Вы, монсеньор, ни в чем не будете замешаны и сможете спать со спокойной совестью… Да, время. Сейчас встанут слуги, может кто-то появиться. Я не хочу, чтобы нас видели вместе, особенно здесь.
- Кстати, почему вы выбрали именно этот дом?
- Шатоден – доверенное лицо кардинала. Он честен, потому Ришелье ему доверяет.
- Вы хотите сказать, что Шатоден ни о чем не знает?
- Абсолютно.
- Но как же вы решили использовать именно Шатодена?
- Он удобен, граф. Он удобен абсолютно всем. В случае возникших трудностей его можно будет использовать как разменную фигуру. На него можно найти компромат. Брат графини, Раймон, целиком разделяет наши взгляды. Благодаря салону в доме графа теперь легко встречаться. Вы ведь уже несколько раз посещали встречи у графини, и, кажется, были весьма довольны?
- Да. Милое общение. Графиня прелестна… Виконт – тоже. Но сейчас он в отлучке, как же я получу письма и отдам свои депеши?
- Мы найдем другого человека, вхожего в дом графини. Откровенничать с ним не надо, он надежен, но совершенно не в курсе происходящего. Отнеситесь к нему как к почтовому голубю.
- Вы так уверенно об этом говорите!
- Я знаю, о чем говорю. И вам советую поменьше сомневаться. Все, граф. Мне пора, вам тоже. В эту пятницу непременно навестите Шатодена.
- Как я узнаю вашего человека?
- Он сам подойдет к вам. У него на руке будет мой перстень. Вот этот. Вы узнаете его?
- Без затруднений. До скорой встречи.
- До скорой встречи.
Первый из собеседников пошел к калитке раньше другого. Тот, кого именовали графом и родственником короля, задержался в саду.
Рене не мог не рискнуть. Он чуть приподнялся с земли и напряг зрение, выжидая момент, когда мужчина обернется лицом к окнам особняка, выходящим в сад.
Пришлось прождать, замерев в неудобной позе, несколько минут – бесконечно долгих. Затекла спина, заныли ноги…
Мужчина оглянулся, проверяя, все ли в порядке.
Рене чуть не вскрикнул от удивления.
Граф Суассон. Командующий французскими войсками как раз на том участке, где испанцы намеревались перейти границу.
Прелестно. Еще более прелестно, чем можно было ожидать.
Выяснить, почему виконт Раймон Ла Клери ввязался в заговор, не составило особого труда. Ла Клери располагали бумагами, дававшими право на капитанскую должность в одном из привилегированных полков гвардии. Но Ришелье, который должен был подписать заветный патент, отказал юноше. Рене было ясно как день, чем руководствовался кардинал: восемнадцатилетний юнец не имел достаточного опыта – только пылкость и довольно эгоистические побуждения сделать карьеру. К тому же он был старшим сыном в семье, ему предстояло наследовать титул. Не иначе, как граф Ла Клери сам попросил кардинала не потакать мальчишке. Таким образом, Ла Клери-младший попал не в армию, а в штаб, под крылышко к Месье и графу Суассону. Французская армия уже несколько лет оставалась без хороших полководцев, и Блезу дали понять, что он выдвинется, если проявит рвение в освоении теоретических знаний.
Раймон ждать не хотел. Он не понимал кардинала. Зато Месье, видимо, пообещал ему местечко получше и повыше, если заговор удастся привести к желаемому финалу.
Именно Раймон уговорил сестру открыть свой салон и принимать гостей. Ему, разумеется, помогли – у мальчишки было не так много связей, чтобы обеспечить собраниям у мадам Шатоден необходимую популярность. И лишь потом, когда круг лиц, бывавших у Шатоденов регулярно, достиг нужного уровня, там смогли появляться очень важные персоны. В этом не было ничего удивительного – тот же Суассон бывал во всех мало-мальски модных местах, а потому его краткие, церемонные визиты к Шатоденам не могли вызвать подозрения.
Теперь Рене знал, кто были те двое в коридоре, разговаривавшие по-испански. Оправданная осторожность – мало кто из слуг мог похвастаться тем, что владеет этим языком.
Аббат до сих пор не мог понять, чем его так заинтересовало это дело. Заговоры следовали один за другим, и почти все они были направлены на устранение кардинала.
Кстати, зачем заговорщикам так нужно, чтобы кардинал вместе с королем отправились на войну и оставили Париж? Будет контрудар с другой границы? Подкупят чернь и устроят бунт? Вариантов можно было придумать бесчисленное множество.
Что до него самого, то он сунул нос не в свои дела по той же причине, по какой завел любовную интрижку с графиней Шатоден: добропорядочная размеренная жизнь Рене угнетала.
Приключения хоть как-то возвращали его в те времена, когда он был не один и носил мушкетерский плащ...
...Расшифрованный текст был переписан на пять страниц.
Рене перечитывал их по пятому разу.
Он привык ко многому, но это…
Это было откровенно мерзко. Гастону давали указания, что делать. Четкие, не терпящие двусмысленного истолкования инструкции. По пунктам.
Политика – дама циничная, но для всякого цинизма тоже существует предел. Во всяком случае, Рене так полагал. Сейчас, сидя на пеньке в Бур-ла-Рен, он понял, что в политике цинизм может быть беспределен.
Убивать заведомо безоружного человека – гадость.
В той ситуации, которая должна была возникнуть, кардинал явно оставался безоружным. В церковь не ходят в кольчуге. Мессу не служат в окружении охранников. Охрана не успеет среагировать.
Кардинала и его людей убьют в церкви.
Аббат д`Эрбле был далек от того, чтобы прослыть праведником. Он не был кардиналистом. Он вообще принадлежал к другому, противоположному лагерю – любовник мадам де Шеврез, иезуит, отставной мушкетер. Потому ему и доверили передать книги.
Книг было две – одна для Гастона, другая – для Суассона, который вот-вот должен был отправиться на границу. Предателя назначили главнокомандующим: король воспротивился воле кардинала и уважил кузена. Рене узнал об этом накануне вечером. А нынче утром отец Эжен, скромный меланхолик с невыразительным лицом, попросил молодого коллегу о пустяковом одолжении: передать графине Суассон два редких издания. Сам он не может исполнить просьбу, ибо вывихнул ногу и еле ходит.
Рене пообещал. Уехал якобы по делам. А сам, совершив два кратких визита, помчался сюда, на хорошо знакомую поляну.
Шифр оказался знакомым. Правда, полузабытым за ненадобностью. Потому Рене не менее десятка раз путал ключ и ошибался. Но справился – успел прочитать и то, что было предназначено Гастону, и то, что было предназначено графу.
Теперь все было ясно: каналы связи, ключевые фигуры, общий смысл.
Аббат не был святым – это правда. Но он был французом. Успех заговора нес бесчестье и гибель не только кардиналу, но и всей стране.
А еще Рене был дворянином, и слово «честь» не было для него пустым звуком. Кардинала собирались прирезать как свинью. В церкви. Безоружного. Даже не вооруженная засада. Просто убийство. В святом месте.
Словосочетание «Собор святого Михаила» привело аббата в состояние, близкое к ярости.
Те, кто убивает в церкви, не могут быть правы.
Но как предупредить его высокопреосвященство?
В письмах было все. Все, кроме дат.

Вечером он передал книги.
Пять дней мучился сознанием собственного бессилия. Как назло, ему было некогда: навалилась масса дел, не терпящих отлагательства.
На шестой не выдержал и очень осторожно попросил графа Шатодена передать записку его высокопреосвященству. Шатоден обещал.
Записка была написана и отдана графу вечером 5 августа.
В ночь на 6 августа испанские войска пересекли границу.
Адская машина начала вращаться, и остановить ее было уже невозможно. Утром кардинал и король выехали к Катле, который был осажден испанскими войсками. Выехали так спешно, что записку своему патрону граф Шатоден передать не успел.
Через пять дней следом в поход выступила вся французская армия. Виконт Ла Клери уехал вместе с Гастоном.
Графиня Алиса, нежно привязанная к младшему брату, все глаза выплакала – ей чудились всякие страхи, хотя Раймон уверял ее, что его и на мушкетный выстрел не подпустят к окопам.
Вечером она пришла в опустевшие комнаты Раймона.
Виконт собирался в дорогу второпях.
Молодая женщина в задумчивости дотрагивалась то до одной вещи, то до другой.
Небрежно брошенный на спинку стула плащ – забыл, будет переживать. Нужно унести с собой и при первой же оказии послать в армию.
Раскрытый медальон с женским локоном внутри… она знала про эту безделушку, но привыкла видеть в ней матушкин локон. Локон был совсем не матушкин – белокурый. Алиса нахмурила брови: она не слышала, чтобы у брата была любовница. И вообще… ее брат… ах, она постоянно забывает, что Раймон уже не мальчик, а вполне самостоятельный молодой человек.
На столе какое-то письмо. Начато и не закончено.
Алиса машинально пробежала его глазами. Ей было приятно видеть быстрый крупный почерк брата.
Сначала она не поняла содержания.
А когда поняла, тихо охнула и осела, прижав к груди руку. У нее нестерпимо защемило сердце и закружилась голова.
Посидев некоторое время в полной неподвижности, графиня встала – бледная как полотно, и на негнущихся ногах пошла к себе.
Раймон… это не может быть правдой! Не может! Раймон… епископ Люсонский держал тебя на руках, когда тебе было три года. Епископ был человеком, который спас состояние и честь графа Ла Клери. Ты должен лизать ему руки как верный пес… А ты… чем тебя прельстили?
Алиса упала на колени и начала молиться.
…Рене вспомнил, что нынче день, когда он должен был появиться у графини Шатоден с неофициальным ночным визитом. Пропускать такого рода дела было некрасиво. К тому же ему требовалось утешение, забвение, передышка – называйте каким хотите словом желание хотя бы ненадолго не думать про чужие интриги. После грязи особенно остро воспринимаешь чистоту. То, чем одаривала его Алиса Шатоден, было чисто, ибо истинная любовь грязной быть не может.
А грязь… Грязи хватало. Густой и вонючей.
Аббат трое суток кряду решал чужую политическую головоломку, и все больше проникался острым чувством неприязни к Гастону Орлеанскому. Нет, это нельзя было назвать ненавистью. Это была жалость, смешанная с брезгливостью.
Вчера вечером аббат много пил. Точнее, много пил виконт Рошен, с которым они до глубокой ночи сидели в саду старой девы. Бланш благоразумно удалилась. Можно быть уверенным: виконту устроят настоящую головомойку за спаивание праведника. «Праведник» старательно разыгрывал подвыпившего, но на деле вино доставалось тому самому кусту роз сорта «Месье».
Одно из качеств, которые воспитывали наставники в студентах иезуитской коллегии – умение задавать вопросы. Обладая этим искусством, можно выжать из человека нужные сведения, не прибегая к силовым методам воздействия. Задать нужный ключевой вопрос после нескольких безобидных наводящих, ответы на которые окажутся приятными для говорящего – и респондент сам выложит даже то, что не хотел, не имел права говорить. Поначалу виконт был начеку, и лишнего не болтал. Но Рене отчаянно блефовал: он примерно представлял себе круг лиц, замешанных в заговоре, и ссылался то на одного, то на другого. Затем упомянул о факте знакомства с Гастоном. Когда в разговоре случайно всплыло имя Мари де Шеврез, очень удачно смутился и нарочито быстро перевел беседу на другую тему. Наконец, упомянул о том, что выполнял некоторые услуги по заданию некого Ордена, и последняя была как раз…
- Орлеан и…? – икая, спросил виконт. Он был уже весьма подшофе, но голос понизить не забыл.
Это явно был пароль. Один из тех, которых Рене уже наслушался за последние десять лет немало. Нужно было отвечать сразу, не задумываясь. Орлеан – понятно, но что идет вторым пунктом? Вариантов множество.
- Блуа! Орлеан и Блуа!
С таким же успехом могло оказаться, что «Орлеан и Мадрид». Но, судя по реакции, он угадал.
- Тише, тише, молодой человек! – виконт поспешно огляделся по сторонам и с комично важным видом прижал палец к губам. – Разве можно быть таким неосторожным? Почему вас оставили в Париже?
- Это я должен был спросить у вас! – как можно более мягким и вкрадчивым голосом проговорил Рене, подливая виконту еще вина.
- Разве? Впрочем… припоминаю. Вы как-то были связаны с передачей испанской информации?
- Да, дон Хорхе… - Рене продолжал блефовать: он мог смело сослаться на неведомого «дона Хорхе», так как слышал это имя в разговоре.
Виконт зашипел, хватая аббата за руки.
- Придет время, и все узнаете.
- Когда кардинала отправят на тот свет? – спарировал Рене. – И я это не увижу?
- Вы хотите увидеть это собственными глазами?
- Не отказался бы!
Еще одна пустая бутылка была выброшена на середину дорожки. Почва под кустом основательно намокла. Интересно, розы «Месье» выносят шамбертен в таких количествах? Или бедной Бланш придется расстаться с кустом?
А виконт, кажется, не вполне понимал уже, с кем говорит. В его возрасте употреблять вино в таких дозах просто опасно!
- Тогда отправляйтесь не позже, чем послезавтра. Иначе рискуете не успеть. Потом расскажете мне…
Рошен икнул и с блаженной миной на лице пожал руку аббата.
В утробу виконта влез еще бокал. После чего можно было не сомневаться – наутро приближенному беспутного Гастона обеспечено шикарное похмелье. И он вряд ли вспомнит, о чем шла беседа. Смысл, пожалуй, восстановит, но детали явно ускользнут из памяти.
Оставалось поручить захмелевшего виконта слугам. Извиниться перед мадемуазель Рошен. И исчезнуть на несколько часов.

0

15

Днем аббат выдержал допрос – выдержал с замечательным простодушием. Да, виконт, мы пили вместе. Да, пили много. О чем шел разговор? Да много о чем. О том, что вина виноградников около Блуа бывают ничуть не хуже тех, которые привозят из Орлеана. О войне с Испанией – конкретно о том, что вы чувствуете себя не слишком хорошо, и потому не стали сопровождать своего патрона в нынешней кампании. О том, что кардинал слегка нездоров, но это не помешало ему отправиться на границу вместе с королем. Дон Хорхе? Нет, такого испанца точно не вспоминали. Зато вспоминали дона Франсиско де Мельоса, генерала испанцев и фельдмаршала Октава Пикколомини, главнокомандующего имперских войск. Шутили на тему того, что испанская пехота сломает зубы о французские скалы.
Все ключевые моменты разговора были так или иначе упомянуты – в самом невинном контексте. Виконт, поначалу взвинченный, расслаблялся на глазах.
Мадемуазель Рошен посмотрела на своего духовника с неодобрением. Но после четверти часа, проведенных в саду у цветочных клумб, сменила гнев на милость и принялась с жаром обвинять во всем произошедшем своего ненаглядного братца.

Немудрено, что Рене хотелось хотя бы три часа не думать о чужих проблемах.
Но Алиса сидела на кровати и рыдала. Судя по всему, молодая женщина пребывала в состоянии глубокого отчаяния. Она еле подняла голову, заслышав легкий шорох открываемой потайной двери.
- Добрый вечер, аббат… - тихо прошептала она. – Вы несете мне утешение…
- Что случилось, сударыня?
На «сударыню» она не отреагировала. Рене присел рядом с ней, обнял за плечи и нежно привлек к себе. Она с какой-то детской доверчивостью ткнулась лбом в его плечо и замерла.
- Алиса, ангел мой, что случилось?
Тихий мелодичный голос и интонация, полная участия, заставили графиню разрыдаться с новой силой. Некоторое время она не могла говорить, только всхлипывала и шмыгала носом, как это делает человек, который плачет уже долго и никак не успокоится.
- Так что же случилось?
- Я… я не могу вам сказать… Боже, я не могу… Вы…
Она решительно замотала головой, отгоняя всякий соблазн выложить все начистоту.
- Я ваш друг, Алиса! – как можно более ласковым голосом сказал Рене.
Не подействовало. Слезы продолжали течь.
- Я не только ваш друг, но и… ведь нас связывает нечто большее, чем дружба.
Новый поток слез.
Рене поспешно встал, принес ей вина и заставил выпить. Зубы молодой женщины стучали о край бокала. Она вся дрожала как в лихорадке.
- Алиса, вы меня слышите? Я не только ваш друг, я не только ваш возлюбленный… я имею право исповедовать, я ваш духовник. То, что не сможет вынести друг, то, что не сможет понять возлюбленный… я не выдам никому вашу тайну, и у меня и в самых потаенных мыслях не будет желания осуждать вас за что-то. Я и сам достаточно грешен.
Бедняжка вцепилась в плечи аббата.
- Рене… вы не знаете, о чем просите…
- Вы что-то узнали… что-то опасное для вас?
- Не для меня! – наконец, не выдержала она. – Рене, Рене, ради всего святого: я взываю к вашей порядочности. Про иезуитов говорят разное…
- Про иезуитов – может быть… но что «разное» вы слышали про меня лично?
Сердце молодого человека тревожно ёкнуло. Неужели Алиса узнала про то, что честного Шатодена собираются сделать козлом отпущения?
Она сжала его руку и внимательно посмотрела в глаза аббата. Смотрела очень долго. Потом вздохнула.
- Хорошо. Я верю вам. Но… это позор для нашей семьи.
- Мадам, я священник. Я принимаю исповедь, если вам угодно исповедоваться.
Он пересел в кресло. Алиса опустилась рядом.
- Я согрешила, святой отец… - начала графиня с некой заученной интонацией. Не выдержала, встала и упала к нему на колени. Слезы, слезы, женские слезы.
Пришлось гладить ее по голове. Целовать. Нежно растирать ледяные руки. Успокаивать.
Процесс успокоения плавно перетек в другой, еще более интимный.
И только потом Алиса, тихо вздохнув, сказала уже вполне осознанно:
- Рене… я случайно узнала то, что мне не положено было знать. Раймон по молодости и горячности ввязался в скверную историю. И я боюсь, что живым он из нее не выйдет. Я нашла на его столе черновик письма. Там множество поправок, но смысл ясен. Раймон участвует в заговоре, он вообразил себя спасителем Франции. И он… Рене, он должен убить кардинала Ришелье!
Аббат прикусил губу.
Вот и последний кусочек из общей картинки.
Очаровательная картинка.
- Он должен подойти к кардиналу после окончания мессы в соборе Святого Михаила. И применить стилет. Кардинал истечет кровью на месте. Спасти его не успеют…
Она снова плачет. Это невыносимо.
Это та самая капля, которой не хватало, чтобы он все же ввязался в это дело. И один попытался сделать то, что они однажды сделали вчетвером. Правда, для королевы. И еще важная оговорка – тогда они действовали только по велению своей совести и ради дружбы. Сейчас Рене рисковал куда больше. Вряд ли его наставники будут в восторге, если узнают, что духовный коадъютор д`Эрбле действовал не в интересах Ордена.
Он и сам не знал, в чьих интересах. Просто понимал, что иначе не может. Иначе будет презирать сам себя. Победить кардинала в результате ловкой интриги – одно дело. Убить священника в церкви – совсем другое. И пусть кто-то посмеет ему сказать, что и здесь цель оправдывает средства.
Чёрта-с-два!
- Это все, что было в черновике?
Алиса замотала головой. Слезы в ее глазах высохли, она молча смотрела на своего возлюбленного.
- Постойте… нет, это не имеет значения…
- Имеет значение решительно все!
- Ну… там был какой-то бред. Месье швырнет свою кровь под ноги узурпатору, и узурпатор захлебнется в крови. Именно так. И еще почему-то про розы из сада Бланш Рошен.
Конечно! Месса за победу французских войск! Будут цветы, много цветов. Лилии и розы. Символ Франции, символ короля – и символ победы.
Условный знак – букет роз. Как только Гастон швырнет его под ноги к кардиналу, случится непоправимое. Наверняка стилет будет не только у несчастного Раймона…
- Не волнуйтесь ни о чем. Я постараюсь сделать все, что смогу. На какой день назначена месса?
- Через четыре дня… все войска должны расположиться лагерем.
Четыре дня? Более, чем достаточно.
- Рене, но что вы можете сделать? Вы в Париже, а Раймон уехал…
- Значит, я тоже уеду.
- Но у вас дела!
- Я испрошу отпуск.
- Пресвятая Дева! – вырвалось у нее. И прекрасная графиня снова разрыдалась. Она уже не знала, кого ей потерять страшнее: брата или любимого. А, может быть, и того, и другого…
Снова пришлось утешать ее. Приводить неоспоримые доводы. Убеждать, что это единственный разумный выход из ситуации.
Когда неоспоримые доводы не подействовали, в ход пошли еще более неоспоримые. Они были хороши тем, что Алиса перестала возражать и на какое-то время вообще ни о чем плохом не думала.
Да и Рене позволил себе хотя бы два часа уделить чему-то приятному…
…Отпуск ему дали без лишних разговоров. И даже не спросили, куда он поедет.
Отцу Эжену Рене сказал, что устал, и желает совершить увеселительную поездку. Куда – он сам еще не решил, но думает посетить источники в Форже.
Воды в Форже… В Форж, помнится, они ездили за подвесками королевы. Модное среди знати место. Скучающие дамы. Конечно, увеселительная поездка.
Отец Эжен с кислым выражением пожелал аббату д`Эрбле не слишком-то веселиться. И добавил, что отдыхать лучше в уединении. Лично он предпочитает именно такой способ проведения досуга.
Рене вспомнил про то, что именно отец Эжен передал ему некие книги для графини Суассон, и едва сдержался от ехидной улыбки. Ехидство было бы показывать весьма неосторожно. Куда безопасней образ молодого повесы, который трепещет при мысли о том, что ближайшие пару недель можно ходить в светском платье и вкушать запретные удовольствия.
Да, пусть все думают, что он поехал в Форж.
В Париже оставаться неспокойно. Испанцы действовали более чем успешно, и за несколько дней значительно продвинулись в глубь французской территории. Все чаще поговаривали о том, что Париж будет осажден. Наиболее горячие и наиболее предусмотрительные стали принимать меры на случай того, что осада в самом деле случится. Набирали ополчение.
Город готовился к войне, и никому не было дела до малозначительных духовных лиц...
…Следовало торопиться. Минимум отдыха, подстава за подставой. Королевские курьеры, сменяющие друг друга, ехали примерно с той же скоростью. А он был один. И он не был д`Артаньяном, не знающим устали. Он был сделан из другого теста. И если ему удалось совершить невозможное, то только за счет того, что в хрупком, изящном теле жил стальной дух. Тот, кого раньше называли Арамисом, пришпоривал коня и вспоминал сказки, которые рассказывал на ночь маленькой испанке. Сказки про четырех рыцарей.
Он был один. Но чувствовал, что друзья одобрили бы его. И это придавало ему силы.
Поспать ему удалось от силы часа три, у него онемели ноги, порой он вообще был на грани потери сознания от нервного напряжения и физического переутомления.
Но он доехал. Быстрее, чем думал - французские войска отступили за Уазу, и таким образом сократили путь...
Рене нашел место в гостинице, которая располагалась в пяти лье от французского лагеря. Шатаясь от усталости, добрел до кровати.
И понял, что ложиться не будет – до тех пор, пока не увидится с Гастоном лично, с глазу на глаз. Именно с Гастоном. Ибо Гастон обладал одной неоценимой добродетелью – брат короля был трусом. А у аббата д`Эрбле за последние дни собралась целая коллекция любопытных фактов, которые могли подбить Гастона на проявление этой добродетели.
Вряд ли следовало кого-то просить о помощи. Мало ли кто из приближенных Месье также посвящен в тайну заговора.
Зато у самого Рене имелось нечто, способное сыграть роль ключа, открывающего Сезам.
Скромное кольцо с иранской бирюзой.
Кольцо Марии де Шеврез. Двери, которые закрыты для аббата д`Эрбле, распахнутся перед посланцем герцогини.
…Все было куда серьезнее, чем виделось из Парижа.
Франция не готова была к этой войне. Крепости Ла-Капель, Катле и Корби сдались испанцам без особого сопротивления. Дорогу на Париж можно было считать практически открытой для войск неприятеля.
Ришелье как никто понимал, что королевству угрожает опасность быть низведенной до роли вассала Габсбургов, и более заботился о спасении великой Франции, а не о собственной безопасности. В этом Рене убедился очень быстро. Несколько встреч, несколько заданных вопросов – и аббат понял, что случилось невероятное. Судя по всему, люди кардинала, обычно столь бдительные, знать не знали о готовящемся заговоре! Всех более занимали причины неудачного начала кампании. Суассон оправдывал поспешное отступление внезапностью нападения противника и плохой подготовкой французской армии, командующим которой он был. Гастон с улыбкой на устах гарцевал в сопровождении своей свиты в опасной близости от передовых позиций и утверждал, что знает заговор против испанских пуль. Ришелье, скрепя сердце, вынужден был терпеть и того, и другого – внутренние распри в такое время были недопустимой роскошью.
Король присутствовал на всех военных совещаниях и порой давал дельные советы. Шла осада Корби.
Аббат д`Эрбле для начала добился свидания с капитаном де Тревилем. Встреча была краткой, но очень эмоциональной. Итогом ее стало то обстоятельство, что через три четверти часа священник вновь превратился в солдата и надел мундир. Единственное, что несколько омрачало его настроение – отсутствие в лагере лейтенанта д`Артаньяна. По словам Тревиля, гасконец выполнял какое-то особое поручение.
Но то, что встреча была возможна – сомнению не подлежало.
В полку, естественно, помнили мушкетера Арамиса. Возвращение в строй второго из «четверки великолепных» вызвало бурную радость сослуживцев. Еще один меткий стрелок и отважный воин лишним не был.
Такая перемена статуса налагала на Рене определенные обязательства, но одновременно давала свободу передвижения по лагерю и знание паролей. А это ему и требовалось. «Сэкономленные» отступлением армии сутки аббат провел с пользой. Пока у него были силы, он действовал. Затем, пользуясь особым распоряжением Тревиля, уехал из лагеря в гостиницу и наконец-то отдал должное сну. Ему нужна была теперь не скорость, а ясность ума.
Отдых восстановил его силы.
Вечером следующего дня Гастону передали кольцо герцогини де Шеврез. До роковой мессы оставалось чуть более суток.
Уже прозвучала команда гасить огни, но для герцога Орлеанского было сделано исключение. Гастон валялся на походной кровати и читал письма.
Увидев знакомый перстень, он не удержался от радостного восклицания.
- Кто это передал? – спросил он у своего камердинера.
- Не знаю. Какой-то дворянин. Он ждет у палатки.
Гастон нетерпеливо махнул рукой.
- Зови его сюда, и проследи, чтобы нас не беспокоили.
Слуга поклонился и вышел.
Через несколько секунд в палатку проскользнул посетитель.
- Добрый вечер, сударь. Вы правильно сделали, что дождались темноты и отбоя. Я и так окружен кольцом шпионов… Но времени мало, через час начнется совещание у кардинала, и я должен там быть.
- Похвальное рвение с вашей стороны, ваше высочество! – с поклоном отвечал посетитель. – Но это совещание последнее, надо полагать?
- Предпоследнее. Последнее будет завтра днем, перед мессой! – герцог встал и взял из вазы, стоявшей на столе, спелый персик. – Хотите фруктов, сударь?
- Спасибо, я вполне сыт.
- Что велела передать мне герцогиня? Послание устное или письменное?
Сзади раздался тихий, но очень характерный щелчок. Герцог испуганно оглянулся, дабы проверить – не ошибся ли он.
Не ошибся. Посетитель сидел на его кровати. Он успел сделать два дела: откинуть с головы капюшон, скрывавший его лицо, и взвести курок пистолета.
- Послание устное, ваше высочество! – не без легкой иронии ответил дворянин. И взвел курок второго пистолета. Оба были направлены на герцога. – Послание длинное, поэтому соблаговолите присесть на вот этот стул напротив меня. И не делайте глупости. При первой же попытке крикнуть или бежать я продырявлю вас насквозь. С такого расстояния промахнуться невозможно.
Герцог попытался выдавить из себя кривую улыбку.
- Шутник… - неуверенно сказал он, и осекся. Как все трусливые от природы люди, он очень хорошо чувствовал настроение собеседника. Этот бледный дворянин шутить не собирался. Гастон понял, что выгоднее будет сидеть тихо и не рыпаться.
- Итак, ваше высочество, поговорим по душам. Поговорим прежде всего о вас, наследнике французского престола. И о ваших материальных затруднениях. Я случайно узнал, что они у вас существуют. Конечно, проблемы такого рода возникают у всех. В этом случае порядочные люди просят в долг и оставляют расписку, не так ли? Одна ваша долговая расписка попала ко мне в руки. Вы по забывчивости оставили ее у виконта Рошена, вашего доверенного лица. А Рошен по забывчивости потерял ее.
Теперь побледнел и Гастон. Губы его кривились в обычной нахально-снисходительной улыбке, но дрожали. Заметно дрожали.
- Оставалось только подобрать эту бумагу с дорожки в неком саду. Извините, я любопытен, и потому прочитал ее. Не владей я испанским языком, я бы не смог сделать этого… Да-да, ваше высочество. Бумага составлена по-испански. В ней вы даете обязательство отработать предоставленную испанским королем субсидию. А именно: нанять армию для действий против французского короля, вашего родного брата. Так же вы обязуетесь в случае франко-испанской войны принять в ней участие на стороне августейшего Австрийского дома – именно так, вы не ослышались! – Австрийского королевского дома. Вы, наследник французского трона… Кроме того, в конверте с распиской случайно оказалась еще одна бумага. Она интереснее, чем первая, поскольку письма всегда приятней читать, чем финансовые обязательства. Письмо написано так же по-испански и адресовано вам. В нем некто показывает прекрасное знание французской истории. Например, намекает, что дважды Господь уже карал врага истинной веры и испанской короны. В 1572 году был убит адмирал Колиньи, а в 1610 году – Генрих IV, ваш батюшка. И никто не поручится, что божественное правосудие таким же образом не отметит кардинала Ришелье...
На Гастона было жалко смотреть. По мере того, как посетитель говорил, лицо герцога Орлеанского раз пять меняло свой цвет. Гастон славился румянцем во всю щеку, который не исчезал ни при каких обстоятельствах. Сейчас аббат д`Эрбле вполне мог гордиться собой: только три человека могли заставить брата короля побледнеть. То были Мария Медичи, кардинал Ришелье и отец Жозеф, капуцин, правая рука кардинала.
Герцог Орлеанский последовательно побледнел, побелел, потом его лицо приобрело желтоватый оттенок, и, наконец, стало бледно-лиловом. Взгляд беспокойно перескакивал с одного предмета на другой, но всякий раз рано или поздно натыкался на бесстрастное лицо собеседника. И на дуло пистолета, направленное в его сторону. Пистолет явно был тяжелым, но рука, которая держала смертоносное оружие, даже не дрожала. Почему-то именно это обстоятельство полностью парализовало Гастона.
«Это сумасшедший. Это человек кардинала. Он убьет меня, не задумываясь».
«Сумасшедший» между тем продолжал говорить. Медленно, негромко, ясным голосом. Без малейшего напряжения. Речь была обдумана заранее.
Герцог не мог знать, что у посетителя нет никаких бумаг. Рене только прочитал письма, вывалившиеся из кармана захмелевшего Рошена, и тотчас вернул их на место. Лишний риск был ему ни к чему, он действовал только по своему усмотрению и не имел прикрытия со стороны сильных мира сего. Ставку он делал именно на трусость Гастона.
Выбранная им тактика: ошеломить, прижать к стене, вынудить принять нужные условия – пока действовала, и действовала прекрасно.
Гастон запаниковал. И, как всегда это бывало, начал юлить и делать признание за признанием.
Его монолог растянулся на полчаса. Рене слушал и испытывал труднопреодолимое желание все же пустить пулю в лоб Месье. Смотреть на истерично рыдающего Гастона было противно. Внимать его признаниям – еще противней. Гастон ссылался на обстоятельства, на давление со стороны матери, на то, что у испанцев есть некие компрометирующие его бумаги, и он не мог поступить иначе. Он признался и в том, что на кардинала уже несколько раз покушались по распоряжению испанской стороны: первый раз убийце помешали, второй имел дурость спросить у одного доминиканского монаха благословление на свой подвиг ради веры – и был разоблачен еще до того, как пробрался в резиденцию кардинала.
Когда Месье, наконец, сказал все, что хотел сказать, он утих, глядя на неумолимого судию глазами виноватого ребенка.
- Хотите получить бумаги назад? – спросил Рене. Он постарался придать своему голосу самый жесткий, не терпящий возражений тон.
Гастон, оценивший возможные масштабы кары за предательство, торопливо закивал.
- На мессе, которую кардинал намерен служить послезавтра с утра, вы должны были подать условный знак. Знак к убийству кардинала. Вы очередной раз получили иудины червонцы, принц. Убить кардинала и снять осаду с Казале – такая плата назначена вам по нынешней долговой расписке?
Бледно-лиловое лицо Гастона вновь изменило цвет. Оно приобрело цвет, близкий к трупному. Черт с ними, с бумагами. Если кардинал знает, КТО готовил заговор и знает про условия, которые обсуждались, все остальное не имеет значения. Нужно спасать свою шкуру. И не прекословить.
- Если вы не подадите этот знак, вас пощадят. Мести со стороны прочих ваших… сторонников… можете не опасаться. Кстати, ради вашего же спокойствия. Кто, кроме графа Суассонского и вашей матушки, находится в сговоре с имперской коалицией? Я не беру во внимание восторженных молодых людей вроде виконта Ла Клери…
Мраморная посмертная маска, в которую превратилось лицо Гастона, начала крошиться просто на глазах. Щеки Месье вспыхнули румянцем энтузиазма.
- Я скажу, скажу! – горячо воскликнул он. И начал перечислять. Фамилии и титулы сыпались из него как из рога изобилия.
Рене жалел, что он – не человек кардинала.
Желание пристрелить его высочество на месте не пропадало. Чтобы избежать искушения, он постарался побыстрее свернуть затянувшийся разговор и покинуть палатку.
Аббат не сомневался, что Гастон никому ничего не скажет. Но о своей безопасности все же позаботился.
Безопаснее всего было, как ни странно, в окопах. Рене напросился в караул. Испанцы то и дело открывали тревожащий огонь по французским позициям. Французы отстреливались.
Всю свою злость и накопившееся негодование господин д`Эрбле выместил на солдатах неприятеля…
…и заслужил с утра благодарность Тревиля, который хотел было внести имя шевалье д`Эрбле в список особо отличившихся солдат. Рене не без труда удержал его, сославшись на свое двусмысленное положение: он не стал скрывать от капитана, что в лагерь его привело дело крайней важности, но… сугубо деликатного свойства, не терпящее огласки. В награду шевалье Арамис вытребовал себе право сопровождать капитана на мессу. Разумеется, Тревиль обещал.

…Месса была великолепна.
Гастон стоял рядом с королем и благочестиво возносил молитвы за победу французского оружия. Смотреть на это лицемерие было тошнотворно. Но приходилось.
После окончания богослужения все расступились, давая дорогу его высокопреосвященству. Рене д`Эрбле, который ни на секунду не терял из вида Раймона Ла Клери, находившегося в свите Месье вместе с десятком других молодых дворян, напрягся. И вперил взгляд в Гастона.
Поскольку мушкетер находился во втором ряду придворных, сразу за спиной Тревиля, то Гастон почувствовал, что на него пристально смотрят. Герцог Орлеанский узнал вчерашнего посетителя, слегка побледнел… чуть замедлил шаг. И, гордо задрав подбородок, проследовал за королем.
Цветы, которые вручили ему перед тем молодые девушки в белых платьях, остались у него в руках.
Кардинал благополучно прошел мимо убийц, которые не осмелились атаковать без сигнала.
На лице Раймона Ла Клери отразилось изумление, которое тотчас сменилось выражением потерянности. Но он ничего не мог сделать. Оставалось только догадываться, почему Гастон не подал условленный знак.
Видимо, обнаружились новые обстоятельства…
…Вечером произошли сразу несколько событий.
Рене, который как раз собирался идти к Тревилю, окликнул не кто-нибудь, а личный секретарь Ришелье, господин Шарпантье.
- Господин Арамис, если не ошибаюсь? – близоруко прищурился он. – Не согласитесь ли вы составить мне компанию и прогуляться вместе со мной? Вас кое-кто хотел видеть…
- Мне нужно отдать вам шпагу? – осведомился Рене, который ожидал чего-то подобного, и был готов к любому развитию событий.
- Разве я господин де Кавуа? Или господин де Ла Удиньер? Я не военный, и не имею права требовать у вас шпагу. Но прогуляться советую…
К совету Шарпантье стоило прислушаться.
Таким образом, через краткий промежуток времени господин д`Эрбле оказался в палатке его высокопреосвященства в обществе самого Ришелье и отца Жозефа. Шарпантье скромно присел у дверей, но в его руках не было ни пера, ни бумаги. Более того – Ришелье, взглянув на неподвижно замершего молодого человека в лазоревом плаще с вышитыми крестами и королевскими лилиями, не смог сдержать улыбку. Это было по крайней мере необычно.
- Кажется, я имею честь немного знать вас, сударь?
- Скорее не меня, ваше высокопреосвященство, а моего друга, лейтенанта королевских мушкетеров шевалье д`Артаньяна! – скромно ответил Арамис.
Кардинал усмехнулся.
- Аббат, вы решили вспомнить, что когда-то носили мушкетерский плащ?
По этой фразе было ясно, что кардинал в самом деле «имеет честь немного знать» именно шевалье д`Эрбле. Оставалось отвесить поклон во второй раз.
- Присаживайтесь, шевалье. Раз вы в сапогах и при шпаге, забудем на сегодняшний вечер про наше с вами духовное призвание. Благо, и я в сапогах и при шпаге. Этот грех мы с вами отмолим. Шарпантье, распорядитесь насчет ужина. Верно, наш гость голоден и не откажется разделить с нами скромную походную трапезу.
- Ваше высокопреосвященство, я, право…
Кардинал улыбнулся еще раз.
- Присаживайтесь, шевалье, и потолкуем. Мне сообщили поразительные сведения. Рассказ постороннего человека не заменит рассказ очевидца. Тем более – участника… Вы так скромны, что, начни я вас расспрашивать, обязательно умолчите о чем-то важном. Поэтому давайте сделаем так, молодой человек: я буду рассказывать про все так, как услышал от других, а вы поправляйте меня, если я вдруг ошибусь…
...Виконт Ла Клери присоединился к компании ужинающих часом позже, когда первое было съедено, и подали жареных куропаток, паштет и трюфеля в соусе. Это было второе событие, которое повлекло за собой третье.
Через час после вечерней зори кардиналу доложили, что герцога Орлеанского нет в лагере. Он вместе с графом Суассонским отправился проверять посты.
- Не связывайтесь, монсеньор! – посоветовал капуцин. Отец Жозеф пребывал в отменном настроении духа. Кардинал, вопреки обыкновению, отдавал должное мастерству своего повара и ел много и с удовольствием. Рене, у которого в горле пересохло от длинного рассказа, дегустировал вина с кардинальского стола.
Бедный Раймон ничего не ел и общего благостного настоя не разделял. Ему было нестерпимо стыдно.
Он слышал весь рассказ аббата д`Эрбле, и теперь мог осознать в полной мере степень своей недальновидности.
- И что будет теперь, ваше высокопреосвященство? – осмелился спросить он.
- Теперь? – Ришелье пожал плечами. – Полагаю, они сбегут. Оба. И Гастон, и граф. Я бы на их месте так и поступил. Я не намерен им препятствовать. Пусть бегут. Хотя бы на какое-то время я буду избавлен от необходимости наблюдать за ними.
Едва он успел договорить эту фразу, как в палатку ворвался крайне взволнованный Ла Удиньер.
- Ваше высокопреосвященство, его высочество герцог Орлеанский и граф Суассонский бежали! Их только что видели на испанской стороне!
Юный виконт Ла Клери опустил голову.
- Теперь вы понимаете, Раймон? – мягко спросил его Ришелье.
У виконта не нашлось слов. Он плакал.
…Четвертое событие случилось в самом конце ужина.
Кардинал внимательно посмотрел на шевалье д`Эрбле и сказал:
- Аббат, не желаете ли оказать небольшую услугу вашему другу д`Артаньяну? Вы, верно, заметили, что его нет в лагере.
Арамис замер в ожидании.
- Вы так нашпигованы тайнами государственного значения, что я намерен доверить вам еще одну. Так вот, д`Артаньян пять дней назад отправился в Корби с особым поручением. Судя по тому, что он не вернулся, у него возникли проблемы… Я уверен, что завтра утром Гастон и граф покинут эти места. Вам нечего опасаться разоблачения. Вы знаете испанский язык. Я дам вам план города и подскажу, как туда пробраться незаметно. Сумеете пробраться в Корби и выяснить, что сталось с господином лейтенантом?
Ответом послужил утвердительный кивок.
- Найти д`Артаньяна – ваша главная задача. Что касается его задачи… то надеюсь, что он сам вам ее объяснит, и вместе вы точно справитесь. Это не так сложно, как кажется. Иначе бы я послал разыскивать двух остальных ваших друзей. Поручение как раз для вас.
Арамис не мог не улыбнуться.
- Так что? – кардинал продолжал смотреть на мушкетера своим внимательным взором. – Посылать за двумя оставшимися?
- Боюсь, что у д`Артаньяна в запасе нет столько времени, - ответил Арамис. – Я постараюсь действовать за троих, ваше высокопреосвященство…

0

16

История седьмая. Про то, что для настоящих друзей в любом тупике найдется выход

Уже третьи сутки комендант испанского гарнизона, осажденного во французской крепости Корби, ломал голову над трудной задачей.
С одной стороны, по законам военного времени любой шпион должен быть расстрелян на месте. С другой, нынче война такая, что не каждый француз - враг.
Шпион попался совершенно случайно. Можно сказать, что ему крупно не повезло. Но парень - невысокий, жилистый, глазастый - оказался не простой птицей. Он сразу велел провести его к начальнику гарнизона. В разговоре сослался несколько раз на его высочество принца Гастона Орлеанского.
Вешать слугу союзника было как-то не слишком хорошо со стороны дона Манрике. И потому он, подумав, принял некий промежуточный вариант. До выяснения некоторых обстоятельств пленник был заточен в комнате с решетками, у дверей выставили охрану. Но это была комната со всеми удобствами, а не камера.
Испанцы, предупрежденные обо всем, со дня на день ждали снятия осады. Потому с пленником обращались почтительно.
Но потом выяснилось, что кардинал Ришелье по-прежнему жив, на тот свет не собирается, заговор Гастона провалился... и что осада продолжается.
Пленнику повезло: его не расстреляли. Но поскольку Гастон теперь не мог подтвердить, что это его человек - перевели из удобной комнаты в тюремный каземат.
Комендант чесал в затылке и думал, что расстрелять пленника он всегда успеет. А вот сделать живым мертвого человека - это только одному Господу под силу.
Дон Манрике на роль божества не претендовал.
Он как раз раздумывал над вопросом недолговечности всего живого, как к нему пришел с докладом дежурный офицер. И сказал, что внизу ожидает аудиенции еще один шпион. Правда, этот дворянин явно бежал с французской территории, он легко ранен - пулевая царапина на плече, но в полном сознании. И еще - добивается встречи с господином комендантом.
Дон Манрике пробормотал невнятное заковыристое ругательство. Поправил воротник и приказал привести очередного шпиона.
Не дай бог, и этот окажется гасконцем, говорящим по-испански с жутким акцентом...
…Этот говорил по-испански как испанец и имел замашки великосветского щеголя. Дон Манрике, образцовый солдат и старый служака, только поморщился, бросив оценивающий взгляд на наряд предполагаемого лазутчика: в таком не воюют. Люди, с которыми можно разговаривать на понятном языке, имеют обветренные, загорелые лица и не завивают локоны. В их пальцы намертво въелись крошки пороха, а на ладони легко можно прощупать плотные, годами наработанные мозоли от эфеса шпаги. Они могут говорить громким голосом и не стесняются того, что этот голос сорван бесконечными командами.
Вот с такими нежными красавчиками, по-женски слабыми и изящными, не нюхавшими пороха и бледнеющими при звуках канонады, дон Манрике говорить не желал. Более того, он делал вид, что не понимает французского и приглашал переводчика, иезуита Карлоса Эсперанцу. Отец Карлос вообще был человеком незаменимым – он переводил, исповедовал, служил мессу, а в свободное время брал мушкет и помогал солдатам на стенах. Без сомнения, в нем как нельзя лучше воплотилась сама суть иезуитского ордена: и Богу, и кесарю… и кое-что для собственного удовольствия.
Иезуит явился в одеянии священника – видимо, в том была необходимость. Как и все последователи Игнасия Лойолы, Карлос предпочитал светское платье. В военных условиях это было вполне оправданное стремление. Но серебряный крест с драгоценными камнями и строгий белый воротничок в его одежде присутствовали всегда.
К моменту появления отца Карлоса дон Манрике успел выяснить две вещи: перед ним стоит француз, и этот француз утверждает, что принадлежал к свите Гастона.
- Похоже, что все здесь принадлежат к свите Гастона! – пробормотал комендант. – Сейчас разберемся, милейший.
«Милейший» почтительно опустил голову.
«Нет уж. Лучше бы он был гасконцем как тот, первый» - уныло подумал дон Манрике. В глубине души он презирал трусов и предателей, а Гастон Орлеанский был и тем, и другим. Стало быть, это определение вполне подходило и к тем, кто ему служил. Заговор провалился… сколько еще вот таких напомаженных юнцов с нежной кожей и в кружевах приведут к коменданту?
Отец Карлос приступил к допросу, сославшись на протокольную необходимость присутствия третьего лица. Поскольку своего происхождения пленник не скрывал, собеседники перешли на французский. Дон Манрике равнодушно слушал разговор, не выдавая своего знания языка. С тем же успехом можно было разговаривать по-испански, но человек, контролирующий свою речь при разговоре на не родном для него языке, контролирует и свои мысли, тщательно подбирая фразу и имея время задуматься вроде как для подбора нужного слова. Потому дон Манрике предусмотрительно лишал возможного соперника этого преимущества.
Несколько вопросов. Несколько ответов.
Неожиданно отец Карлос перешел на латынь. Дон Манрике растерялся – он не знал этого языка в нужном объеме и не был готов к такому повороту событий. Пленник вскинул голову и ответил на латыни же. Еще
несколько вопросов – несколько ответов. После чего иезуит подошел к коменданту и отвел его в сторону.
- Он тот, за кого себя выдает. Я вспоминаю, что видел его в свите его высочества принца. Более того, я видел его в Мадриде. Этот молодой человек принадлежит к тому же ордену, что и я! – тихо сказал он. – Ручаюсь, что ему можно доверять. Под мою ответственность.
- Я не смогу вывести его из крепости! – так же тихо ответил комендант. – Со вчерашнего вечера мы окружены полностью. Он зря сюда явился.
- Тогда ему ничего не остается, как разделить нашу участь. Он говорит, что его все равно ждет смерть. Долгая и мучительная. Он предпочитает погибнуть в бою, а не на плахе. Он был среди тех пяти, которые должны были убить Ришелье. Его разыскивают, потому что заговор был раскрыт. Он все эти дни прятался в разных местах. Но теперь у него такой возможности нет…
Дон Манрике оглянулся и заметил то, чего не видел вначале. Бледное, изможденное лицо. Ввалившиеся глаза. В волосах – солома и репьи. Камзол, щегольской по покрою, в нескольких местах разорван, рукава испачканы глиной и речным илом. Одна туфля с пряжкой, на другой пряжки нет. Чулки порваны и тоже заляпаны грязью.
К тому же по левому плечу расплывается пятно крови.
- Все равно ему никуда не деться, – вздохнул дон Манрике. – Ладно. Берите его и ступайте. Кажется, вам требовался помощник? Он рукоположен, надеюсь, и имеет право совершать служение, исповедовать и причащать?
- Он аббат, так же, как и я.
Дон Манрике утвердительно кивнул.
- Сударь, ступайте с отцом Карлосом. И благодарите Мадонну за то, что вас не пристрелили ни свои, ни наши. А еще за то, что гарнизон еще не знает, что мы полностью окружены. Иначе бы вас не привели сюда, а расстреляли на месте. Или вздернули бы.
Щеки молодого иезуита вспыхнули румянцем гнева:
- Я дворянин. Дворян не вешают.
- Вешают предателей, - дон Манрике еще раз вздохнул. – Ну, ступайте...
...- Вот ваша комната, дон Рене!
Это была совсем не та комната, в какую привели несколько дней назад д`Артаньяна. В той мог жить и вельможа, а эта была предназначена для аскета, чуждого мирских слабостей.
Аббат д`Эрбле опустился на жесткое ложе и огляделся по сторонам. Разумеется, решетка на окне присутствовала. И слуга, приставленный к новому помощнику отца Карлоса, больше напоминал надзирателя.
Аббат успел умыться, перевязать поцарапанное случайной пулей плечо, переодеться, ему нашли всю необходимую одежду. Правда, далеко не вся подходила ему по размеру, но отец Карлос заверил, что подогнать по мерке будет не сложно, портной в городе имеется.
К портному Рене и направился.
Портной был француз. На Рене он посмотрел с плохо скрытой ненавистью. Но заказ принял. Большего от него пока и не требовалось.
Остаток дня аббат провел в занятии, которое пристало его сану – он молился.
Молитва помогала сосредоточиться. Мысли текли плавно и размеренно, пальцы перебирали четки. Четки были тяжелыми, после какого-то круга пальцы начинали уставать, движения замедлялись. Как это обычно бывало, иногда Рене погружался в какое-то безвременье и, казалось, дремал с открытыми глазами. Иногда глаза его были закрыты, но губы упрямо шевелились, повторяя давным-давно заученные слова. Молитва была ремеслом, привычным и не тяжелым.
Он слышал, что несколько раз скрипела дверь – кто-то заходил в комнату, выжидал некоторое время, но затем исчезал.
«Церковь… алтарная часть… панель под образом святого Иосифа отходит в сторону… в подземную галерею. Галерея выводит к часовне святого Николая, которая уже за городскими стенами, в лье от позиции французской армии. Там предупреждены обо всем. Нужно ждать ночи и идти… Нас ждут вдвоем…»
Щёлк…
За спиной снова стояли. Но мешать не решались. Ничего, под коленями была подушечка, а в семинарии приходилось часами выстаивать на коленях на голых плитах… он привык…
Что там сказал комендант?
«Похоже, здесь все принадлежат к свите Гастона?».
Кто еще принадлежит к свите Гастона?
Жив ли д`Артаньян?
Если жив, то где он?
Щёлк…
- Дон Рене… Отец Рене… Ваше преподобие…
Слуга. Черти его принесли. Только какой-то план начал прорисовываться…
- Да?
- Ваше преподобие, утро. Вы не ложились даже.
Подумать только, какая забота…
- Ничего. Что случилось?
- Ваш завтрак, ваше преподобие. И потом вас ждет отец Карлос.
Если не молиться, а просто не спать, то голова после бессонной ночи тяжелая и горячая. Молитва же и созерцание творят чудеса. Он не спал – что правда, то правда, но чувствует себя вполне отдохнувшим...
В тюрьму отец Рене попал на четвертые сутки своего пребывания в Корби. Он успел обойти весь город и запомнить много полезного. Он тщательно запоминал, в какие часы город обходят караулы, какая улица куда ведет, где можно сократить путь, а где, напротив – максимально удлинить его. Запоминал адреса кабачков, где отдыхали господа испанские офицеры.
Оружия у него при себе не было. На стены его не пускали. Слуга с мушкетом таскался за ним повсюду, но Рене старался не раздражаться. Это ему удавалось. Когда постная рожа Эрнике ему надоедала, он начинал развлекаться: мысленно пририсовывал испанцу рога, хвост, копыта, павлиньи перья, представлял его в париках, в различных нарядах, менял цвет кожи. Получавшиеся образы изрядно скрашивали действительность…
В тюрьму он отправился с отцом Карлосом – все заключенные, за редким исключением, были католиками и имели право требовать священника. Чисто заключенных превышало три десятка, большая часть была ранена или больна. Отец Карлос не справлялся с таким объемом работы и был рад переложить часть своих забот на молодого коллегу.
Когда они зашли в общий коридор, то услышали хохот стражников, гулко перекатывавшийся под сводами. Между взрывами хохота явственно слышался чей-то голос. Голос пел по-гасконски, затем скороговоркой переводил слова на испанский, после чего все присутствующие покатывались со смеху.
Арамис вздрогнул. К счастью, этого никто не заметил.
- Кто это? – отлично изображая удивление, обратился он к шедшему впереди отцу Карлосу.
- Это? Еще один дворянин, который утверждает, что принадлежит к свите его высочества герцога Орлеанского. Правда, в отличие от вас, он попал к нам раньше, чем был разоблачен заговор. Хотите посмотреть на него?
- Не отказался бы.
- Что ж, пойдемте. Возможно, вы быстрее, чем я, склоните его к признанию. Кстати, предупредите его и о том, что у него на раздумья осталось не так много времени. Через три дня все пленники, не перешедшие добровольно на службу испанскому королю, будут расстреляны. А те, кто оказал вооруженное сопротивление в момент ареста, будут повешены в любом случае.
- Значит, его повесят? – Арамис не сомневался, что д`Артаньян свою свободу продал дорого.
- Ну да! – с замечательным простодушием ответил испанец. – Но если он окажет содействие нам, то в качестве исключения его расстреляют. Согласитесь, для дворянина разница есть, и значительная…
Беседуя таким образом, оба священника достигли нужной камеры.
Арамис затрепетал от радости: она находилась в дальнем конце коридора, рядом был второй выход, который охраняли два часовых… и д`Артаньян сидел в камере один!
Песня смолкла. Часовые, в нарушение инструкций вставшие поближе к шутнику-пленнику, моментально заняли свои места.
Шурша шелком длинных одеяний, оба священнослужителя зашли в камеру.
- Ну вот, мой несговорчивый друг, я привел вам утешение, - сказал испанец. – Возможно, со своим соотечественником вы захотите поговорить более подробно.
Пленник, звякнув цепью кандалов, сковавших его ноги, поднялся с соломенной подстилки. Свет факелов прекрасно освещал вошедших.
- Вы знаете этого человека, отец Рене? – спросил отец Карлос.
- Припоминаю… - небрежно сказал Рене. – Это человек Ришелье.
Иезуит утвердительно кивнул.
- Отлично!
Д`Артаньян в долгу не остался:
- А, этот индюк перебежал к вам! Какая жалость, что я не прибил его в свое время!
Он продолжал язвить, но Арамис видел, что шок, который испытал гасконец в первую секунду, сменился радостью.
Рука аббата, словно поправляя четки на поясе, сделала давний тайный жест, смысл которого был понятен только им четверым. А затем прибавила еще один. Обычно этот жест предназначался Портосу и гласил: «Молчите, не делайте глупостей!».
Д`Артаньян понял.
К тому же Арамис, пользуясь тем, что отец Карлос стоял впереди, и не мог видеть его лица, улыбнулся вновь обретенному другу.
- Я не буду с ним разговаривать! – гордо сказал д`Артаньян. И очень убедительно скорчил презрительную мину.
- Придется! – вздохнул отец Карлос. – Отец Рене попробует вам доказать, что пуля предпочтительней веревки.
Д`Артаньян улыбнулся.
- Пусть попробует!
- Будьте уверены, попробую! – холодно ответил Арамис. Но глаза его сияли и говорили все, что не могли произнести губы…
…- По-испански разговаривать нельзя. По-французски – рискованно.
- Говорите по-гасконски, я учил вас.
- Я попытаюсь, хотя давно не практиковался. Друг мой, я не предатель.
- Отличное произношение, друг мой. Я понял. Так, что дальше?
- Красный герцог беспокоится о вашем здоровье.
- Ого! Вы были в лагере?
- Да, я виделся с ним. Он сказал, что общее задание я должен узнать у вас лично. И попытаться выполнить… разумеется, мне хотелось бы, чтобы вы тоже в этом приняли участие.
- Черт! Вы прекрасно все помните. Сутана вам, кстати, очень идет.
- Спасибо. Но это мое нынешнее платье, а не маскарад. Я аббат.
- Тьфу, пропасть! Вы все же совершили эту глупость?
- Увы… зато мне не составляет труда разговаривать с вами елейным голосом.
- Не смешите меня. Это было бы некстати. Ну, и как вы собираетесь меня отсюда вытаскивать?
- Сам пока не знаю. Первым делом постараюсь вооружить вас. И вооружиться сам.
- Хорошая мысль. Может быть, при ваших связях вы достанете и ключ вот от этой железяки? Признаться, она весьма неудобна.
- Постараюсь и это. Где вас схватили?
- Я направлялся к некому ремесленнику, которого зовут Франсуа Мерсье. Это человек, который… словом, честный француз. Того, кому он служит, не стоит называть, у него чертовски характерное имя, и испанцы прекрасно понимают его на любом языке.
- Отлично. Я к попаду к агенту, не боясь патрулей. У меня право свободного прохода по городу до заката.
- Говорят, нас через три дня пустят в расход.
- Успокойтесь, через три дня нас будут награждать орденами Франции. Все, мне пора. Постараюсь появиться вечером. И принести вам утешение…
- Буду ждать вас, дорогой друг. Арамис, вы не представляете, как я рад вас видеть.
- Видимо, так же, как и я вас. Кстати, д`Артаньян, я вспомнил. Атос всегда признавал, что вы самый умный из нас. Поэтому думайте тоже...
Часовые переглянулись - француз-священник и пленник дружно рассмеялись.
«Честный француз», как охарактеризовали Франсуа Мерсье, оказался тем самым портным, у которого Рене заказал себе одежду.
Мастер Мерсье был так же неприветлив с посетителем, как и в первый раз. Вручив сверток с переделанной одеждой заказчику, он намеревался удалиться к себе, но был удержан.
- Эээээ!!! Полегче! – попытался запротестовать портной, но его крепко ухватили за рукав и развернули лицом к прилавку. Затем аббат молча показал крестик, висевший у него на шее.
Портной склонил голову. Когда он ее поднял, то лицо его изменилось разительным образом.
- Сударь, мой дом и я к вашим услугам.
- Мэтр Франсуа, вы, верно, знаете, что к вам шел другой человек.
- Да, сударь. И я знаю, что его схватили в квартале от моего дома. Я ничем не мог помочь ему.
- Вы можете помочь ему сейчас. Ему и мне. Он в тюрьме, ему грозит смертная казнь.
- И это я знаю, сегодня объявили об этом на площади.
- Но его не должны казнить. Слушайте меня внимательно. И не считайте меня сумасшедшим. Нужно сделать вот что…
На следующее утро после этого разговора аббат принес в камеру ключ, размыкающий ножные кандалы. Д`Артаньян, таким образом, получил свободу передвижения – но только по камере.
Друзья продолжали думать.
У Арамиса благодаря портному появился длинный кинжал, который он прятал под сутаной. Таким же кинжалом вооружился д`Артаньян. Но пройти по коридору мимо двух десятков охранников незамеченными было нечего и думать. На допросы гасконца не вызывали – и эта возможность отпадала.
Истекали вторые сутки.
Друзья мрачно смотрели на потолок и занимались крайне интеллектуальным занятием: поочередно плевали в стену горохом, который был выловлен из миски с обедом заключенного лейтенанта. У д`Артаньяна это получалось лучше.
У них не было и тени плана.
- Завтра я вам исповедуюсь, - вздохнул д`Артаньян. – Боюсь, вы узнаете про меня много нового.
- Не говорите глупостей! – оборвал его Арамис.
- Но не отцу Карлосу же исповедоваться! – пожал плечами д`Артаньян. – Я на такое не согласен, потому что...
И осекся, не закончив фразы.
Арамис, вместо того, чтобы выплюнуть горох, прожевал его и ласково спросил:
- А почему бы и не отцу Карлосу?
Д`Артаньян не менее медоточивым голосом ответил:
- Вы шутите.
Друзья посмотрели друг на друга.
- Д`Артаньян, я знал, что вы что-нибудь придумаете. И не ошибался в вас. – кротко заметил Арамис.
- Но я ничего не придумал!
- Ну да? А мне показалось, что вы поняли, что вам с отцом Карлосом нужно поменяться местами. Вечером он накидывает плащ. Длинный плащ с капюшоном. Нужно его оглушить как следует, раздеть и оставить на вашем месте. Вам же покинуть сию юдоль скорби вместе со мной. Выход из крепости я знаю.
Д`Артаньян секунду сидел неподвижно.
- Нет, Арамис. Тюрьма несколько ослабила мои умственные способности. Это придумали вы.
- Меня наш дорогой Атос ставил на второе место по сообразительности! – с самым кротким видом отозвался Арамис. И опустил глаза.
Гасконец только ухмыльнулся.
…- Он просит, чтобы вечером мы с вами явились к нему вдвоем. Это то условие, которое он ставит для своей исповеди. – Рене с несколько рассеянным видом вертел на пальце перстень. Движения пальцев помогали сохранять самообладание. Он был готов молиться каким угодно богам и святым для того, чтобы отец Карлос согласился. Иначе ничего не выйдет, а времени уже нет. – Полагаю, что нам нужно согласиться. В исповеди нашего гасконского приятеля наверняка найдется кое-что поинтереснее, чем рассказы о битвах, мародерстве и задирании юбок у служанок. Он, несомненно, умен. Исповедь, произнесенная перед смертью, не роняет его чести – так поступают все хорошие христиане, заботящиеся о спасении своей души. Гасконец честен и не может нарушить данную клятву. Но он не хочет быть повешенным. Для того, чтобы получить пулю в сердце, а не веревку на шею, ему нужно выполнить наши условия и кое-что рассказать. Исповедь, произнесенная в присутствии свидетеля, можно расценивать как добровольное признание. Согласитесь, разумное решение.
- Вполне разумное, - кивнул испанец. Некоторое время он сидел в задумчивости. Затем встал и утвердительно кивнул. – Что ж, навестим его. Возьмите с собой все, что необходимо для исполнения треб. Наверняка он захочет причаститься, и не только он. Завтра с утра у нас с вами, друг мой, будет достаточно работы.
- На сколько назначена процедура…мммм…
Отец Карлос чуть усмехнулся.
- Как вы еще молоды и деликатны. Казнь назначена в полдень. Вам приходилось исповедовать?
- Да, конечно.
- Предсмертная исповедь ничем не отличается от обычной. Кроме того, что кающийся более многословен и слушать нужно более терпеливо. Будьте снисходительны, как подсказывает вам сердце. Нет такого греха, который нельзя отпустить. Мы – только орудия Божественной справедливости, а вершить высший суд нам не дано. Отпускайте грехи, и вам отпустится тоже.
- Аминь! – Рене наклонил голову.
- Пойдемте в часовню и помолимся.
Рене предпочел бы заняться более земными делами, но отказать в совместной молитве не посмел. Ему нужно было продолжать изображать смирение и спокойствие.
К счастью, молитва была краткой: отца Карлоса также влекли земные дела. Приближалось время ужина. Рене вежливо отказался от предложения разделить трапезу, и помчался к портному.
У того все было готово: два комплекта испанской военной формы ждали своих новых обладателей. И не только форма, но и латы, и шлемы, и пара мушкетов, и надежные шпаги. Мерсье заверил, что вещи оставит в условленном месте, и переодеться в случае необходимости будет очень просто. Он также заверил, что постарается немного задержать проход патруля под каким-нибудь пустяковым предлогом. Это было отважное предложение – за «пустяковый предлог» тоже можно было оказаться в тюрьме.
Осмотрев все снаряжение, аббат остался доволен увиденным. Он попытался было вручить портному кошелек с золотом, но тот, низко поклонившись, отвел руку Рене в сторону.
- Не стоит, сударь. Мне заплачено, и заплачено щедро. Скорее освободите нас – это будет достойное вознаграждение.
Но прежде предстояло освободить д`Артаньяна.
Шагая по каменным плитам следом за отцом Карлосом, Рене чувствовал, что сердце в его груди колотится гулко и часто. Перед глазами плыл туман. Он, всегда полагавшийся скорее на свое терпение и ум, чем на милость Божью, сейчас молился про себя – отчаянно и истово.
Трудно одному действовать за троих.
Его неистовое волнение все же прорывалось наружу, и было замечено внимательным отцом Карлосом. Но иезуит истолковал такое поведение своего молодого коллеги вполне понятными причинами.
- Вы впервые будете видеть казнь?
Рене молча кивнул.
- И вас мучает совесть? Вы раскаиваетесь в том, что будете отправлять на смерть ваших соотечественников? Молодой человек, но это война, здесь свои законы. Все эти люди попали в плен. И неважно, к какой нации они принадлежат.
«Пусть считает меня придворным щеголем… трусоватым и недалеким… пусть… не имеет значения».
Порой он ненавидел себя за свою внешнюю тонкость и нежность. Порой – благословлял эти качества, поскольку они позволяли ему получать неожиданное психологическое преимущество перед противником. Сейчас речь шла не о дуэли, но преимущество в вопросах, подобных тому, что предстояло решать сейчас, было еще более ценно.
Когда они подошли к камере д`Артаньяна, Рене был совершенно спокоен и хладнокровен. Это качество было присуще ему самому, но сейчас точно тень невозмутимого Атоса встала рядом и помогала аббату сохранять самообладание. Слишком многое было поставлено на карту.
Скрипнула дверь – тюремщик открыл проход.
Рене затрепетал от радости: отец Карлос сам дал распоряжение, которое значительно облегчало исполнение плана. Он велел стражникам отойти от камеры. Те повиновались, причем проявили неслыханное рвение – расстояние оказалось значительным. Если испанца удастся оглушить как следует и сразу – подозрительных звуков никто не услышит. В соседних камерах что-то шуршало, слышались обрывки разговоров, да и сами часовые в отсутствие начальника караула позволяли себе поговорить друг с другом, не покидая постов.
…Д`Артаньян оказался молодцом. Сначала разыгрывал сомнение. Потом дал себя «уговорить» на очень подробную исповедь. При этом он говорил достаточно правдивые сведения, не имеющие отношения к делам спасения души, но зато напрямую касающиеся дел военных. Несколько дней назад осажденных не интересовала мощь армии противника. Теперь это стало делом жизненной важности – заговор Гастона провалился, осада продолжалась, французам удалось практически окружить крепость.
Глаза испанца горели фанатичным огнем. Он готовился покинуть камеру в отличном настроении.
- Сын мой, вы избавлены от веревки. Это казнь, постыдная для дворянина. Вас расстреляют завтра днем. Вы готовы принять святое причастие и предать свою душу в руки Господа?
Д`Артаньян торжественно кивнул.
Испанец отвернулся на несколько секунд. Это было его ошибкой. Пленник, ноги которого, разумеется, были свободны, сделал бесшумный быстрый шаг вперед, и…
- Браво, друг мой. Портос не сделал бы лучше! – сказал Арамис, помогая гасконцу разоблачать потерявшего сознание патера.
Д`Артаньян вздохнул. Как-то очень шумно вздохнул, и ничего не ответил. Времени на радость не было: нужно было поторопиться. Вдвоем они справились быстро, через несколько минут испанец, облаченный в наряд д`Артаньяна, лежал на сене в позе мирно спящего человека. Сам же д`Артаньян в сутане и плаще стоял у дверей.
- Идите вперед, мой друг. Прямо по коридору. В конце коридора остановитесь, обернитесь и благословите всех крестным знамением. Ничего говорить не надо. Потом – налево, там лестница наверх. Во дворе возьмите меня за руку, и мы пойдем не спеша к воротам.
- Отлично.
И эта часть плана удалась блестяще. Д`Артаньян, всегда тонко подмечавший особенности мимики и движений разных людей, убедительно играл в отца-иезуита. Арамис шел сзади и поражался: в темноте действия гасконца были неотличимы от действий настоящего отца Карлоса.
Подвоха никто не заподозрил.
Друзья благополучно пересекли сначала маленький внутренний двор, затем – более обширный внешний. Наконец, миновали ворота.
- Испанца никто не хватится? – шепотом спросил д`Артаньян.
- Не думаю. Для всяких незначительных нужд здесь предпочитают звать двух монахов-капуцинов. У нас есть время до утра. Вы ведь говорили, что ночью вас не беспокоили?
- Ни разу. Куда мы идем?
- В одну гостеприимную каморку, где нас ждет форма испанских солдат. До церкви довольно далеко, мы присоединимся к патрулю.
- Какого дьявола мы оставили в церкви?
- Не богохульствуйте. Там есть подземный ход, который выведет нас за пределы крепости.
Д`Артаньян резко остановился.
- Как?! А мое задание?
- Д`Артаньян, я выполнил свое. Вы на свободе. Не упорствуйте. Вы нужны кардиналу живым. И мне тоже. И Портосу с Атосом.
- Но я не могу не выполнить свое! Где это видано: чтобы я пришел назад с пустыми руками!
Арамис покачал головой.
- Что вам было поручено?
- Сделать так, чтобы Корби сдался, черт побери! Неужели не понятно? Арамис, я не такой человек, чтобы покинуть этот город, не насолив испанцам! Мы уйдем, но уйдем красиво! – воскликнул гасконец.
- Тише, д`Артаньян, тише. И что вы предлагаете сделать?
Д`Артаньян огляделся по сторонам.
- А что бы сделали вы?
Арамис пожал плечами.
- Взорвал бы арсенал.
Д`Артаньян чуть не подпрыгнул на месте и хлопнул друга по плечу:
- Я думал о том же. Тогда чего мы здесь стоим?
Положительно, в этот день все святые благосклонно взирали на двоих французов.
Конечно, не обошлось без пары весьма неприятных моментов. Во время первого их задержал патруль, и трое караульных пошли сопровождать нерадивых солдат в кордегардию. К счастью, улицы были достаточно узки, чтобы успешно действовать вдвоем против троих. И пустынны – никто ничего не видел.
Трупы оттащили в переулок, а сами пустились бегом до ближайшего безопасного места. Коим и оказался небольшой садик рядом с арсенальной башней. Присев на каменную кладку, друзья перевели дух.
Вторым неприятным моментом стали три четверти часа, проведенные в размышлении. В самом деле: как взорвать арсенал, который охраняет два десятка солдат, не имея в своем распоряжении ни бочонка с порохом, ни отряда ловких ребят, ни даже идеи, как проникнуть внутрь помещения.
Д`Артаньян ругался и скреб пальцами давно небритый подбородок.
Арамис мрачно рассматривал свои пальцы и думал, как добраться до домика портного. Может быть, там, втроем или вчетвером, они что-то придумают?
В тот момент, когда он готов был предложить д`Артаньяну идти к Мерсье за помощью и советом, к арсеналу подъехало несколько тяжело груженых телег.
- Смотрите, Арамис!
Рене и сам видел, что произошло невероятное.
- Боеприпасы! Сейчас они будут их разгружать, не правда ли? Лишнего огня зажигать никто не будет, это опасно. Откуда начальник охраны знает, сколько солдат послано разгружать ядра и порох?
Арамис вскочил с места, глаза его загорелись.
- Вы предлагаете присоединиться к ним?
- Ну да! Мы проникнем внутрь, и я найду подходящий бочонок, и фитиль тоже… то есть то, чего нам так не хватало!
- Да! Да! Только скорее!
Они подбежали к последней подводе, которая как раз выворачивала на площадь перед арсеналом. И зашагали за ней с тем тупым покорным видом, который свойственен солдатам, несущим ночной караул. Некоторое время они не решались присоединиться к испанцам, которые принялись перетаскивать боеприпасы внутрь арсенала. Наконец, их заметил дежурный офицер.
- Чего встали, болваны? Идите и помогайте!
«Болваны» подчинились приказу, и принялись усердно помогать прочим солдатам. Они таскали ящики, бочки, корзины, мушкеты.

0

17

За этим занятием прошло не менее часа: подвод было восемь.
Арамис не понял даже, в какой момент д`Артаньян исчез куда-то. Он превратился в некое неодушевленное существо, которое покорно таскало тяжеленные ящики вниз, затем поднималось вверх по лестнице, чтобы принять от разгружающего новую порцию груза. Он понимал, что еще немного – и упадет. Руки уже отказывались держать что-либо. Выносливость и сила – разные вещи. Он был вынослив, он был искусным фехтовальщиком и стрелком не из последних, никто никогда не смел назвать его трусом… но мушкет и рогатка к нему – это был почти предел физической силы, отпущенной господину д`Эрбле.
«Рене, тренируйтесь усерднее. У вас женские жилы. Это недостаток. Впрочем, в фехтовании любой недостаток можно превратить в достоинство…».
Переноска корзин с ядрами в арсенал – это не фехтование. Как тут не сожалеть об отсутствии Портоса?
Д`Артаньян возник рядом неожиданно. Подхватил корзину с другого края.
- Еще много?
- Не знаю… - ответил Арамис. – Как ваши дела?
- Отменно. За полчаса мы управимся? Фитиля хватит примерно на это время.
Управились через десять минут.
Двери закрылись. Телеги уехали. Солдаты, сопровождавшие груз, построились шеренгой по двое, и зашагали прочь. Караульные заняли свое место. Офицеры, обменявшись несколькими словами, пожали друг другу руки и расстались. Один побежал догонять удаляющихся солдат. Другой, зевнув, пошел в караулку.
Никто не заметил, что в строю стало на два человека меньше.
Эти двое во весь дух припустили прочь, на ходу сдирая кирасы и шлемы. Несколько раз они пропускали патрули.
Наконец, беглецы оказались у нужной церкви.
Двери были закрыты, но Арамис решительно потащил друга за собой к боковому входу, предназначенному для церковного причта. Ключом его снабдили, когда он покидал лагерь.
- Подождите немного, Арамис, – попросил д`Артаньян. – Я не столь осторожен, как вы. Я хочу посмотреть на салют, и только потом уйти.
- Охотно соглашаюсь, - ответил Арамис.
И друзья стали ждать. Шли минуты – ничего не происходило.
Затем появился патруль. Правда, пока еще далеко – в другом конце площади. Но следовало зайти в церковь, чтобы избежать неприятностей: Арамис видел накануне, что солдаты обходят здание со всех сторон и проверяют, закрыты ли двери. Более того – офицер заходит внутрь и проверяет, не притаился ли кто на колокольне и не подают ли вражеским войскам каких-либо сигналов.
- Это к нам! – тихо сказал Арамис, толкнув д`Артаньяна в бок.
- Я не покину город, пока не выполню приказ!
- Это глупо!
- Арамис, но вы же понимаете…
Друзья шепотом пререкались. Арамис видел, что аргументы, которые он приводит, не действуют на д`Артаньяна. Гасконец был человеком слова. Кроме того, он был честолюбив. И сейчас это честолюбие и упрямство, смешанные с какой-то мальчишеской бравадой, не позволяли лейтенанту королевских мушкетеров согласиться со словами друга.
Патруль приближался.
- Зачем я вытаскивал вас из тюрьмы, когда вы так ищете смерти! Неразумной смерти! – вскипел, наконец, Арамис. – Внутрь церкви, быстро! Хотя бы в этом меня послушайте! Еще немного, и нас обнаружат!
Д`Артаньян раскрыл рот, чтобы что-то ответить. Но не успел.
Раздался глухой, совершенно не эффектный хлопок. Земля под ногами вздрогнула.
Над крышами домов взлетел сноп пламени.
И только после этого до друзей долетел гул и рев.
Патруль остановился.
В арсенале бушевало пламя. Боеприпасы продолжали взрываться. Остановить огненную стихию не было никакой возможности.
- Отлично, д`Артаньян! – сказал Арамис.
- Ну, вы тоже в этом поучаствовали! – благородно признал гасконец.
Они посмотрели друг на друга – и расхохотались.
После чего можно было смело открывать дверь и приступать к поискам крутящейся панели, о которой предупреждали Арамиса.
Панель нашлась быстро.
- Друг мой, - д`Артаньян неожиданно остановился. – Вы и правда приняли сан?
- Ну да, - Арамис, уже наклонившийся над открывшейся дырой, выпрямился. – Вас это удивило? Но я же никогда не скрывал, что…
- Да-да! – прервал его лейтенант. – Арамис, значит, вы можете отпустить мне грех?
- Ну, конечно! Если вам так угодно, прямо сейчас.
- Боюсь, вас это расстроит.
- Не бойтесь. Я до этой минуты был лишен права говорить что-то личное, но теперь скажу: д`Артаньян, я безумно рад видеть вас живым и здоровым! Я рад, что мы вместе! Мы поговорим всласть, когда вернемся в лагерь. Пойдемте же.
- Погодите минуту. Мы в церкви, и я должен сразу исповедоваться…
- Так срочно?
Д`Артаньян шумно вздохнул.
- Да. Понимаете ли, Арамис… тот иезуит… отец Карлос… он был вашим начальником?
- В некоторой степени.
- И вам будет жаль узнать о его смерти?
Арамис растерянно заморгал глазами.
- Разве тюрьма тоже должна была взлететь в воздух?
- Ни в коем случае. Просто я в ту минуту, когда заносил над ним кулак, ощутил странное вдохновение… и ударил его слишком сильно. Он умер на месте.
- Вы уверены? – Арамис схватил д`Артаньяна за руку.
Д`Артаньян вздохнул.
- Увы. Вы были слишком возбуждены, чтобы это заметить.
- Д`Артаньян, вы не пытаетесь меня успокоить?
- Я пытаюсь исповедоваться и получить прощение! А вы почему-то думаете, что я шучу. Я же видел, что вы общались с этим испанцем! И он тоже священник… был…
Арамис перекрестился с самым счастливым видом.
- Д`Артаньян, я охотно отпускаю вам этот грех. Тем более охотно, что с этой минуты знаю, что обязан вам жизнью – очередной раз. Понимаете ли… история длинная, и меня спасает только то, что я не должен был в ней участвовать. То есть должен был, но не так активно… и на другой стороне. И должен был делать совсем не то, что сделал… Если бы моя шалость стала известна, то мне бы не поздоровилось.
Д`Артаньян улыбнулся своей тонкой, ироничной улыбкой.
- Ваша двоюродная сестра… помните – маленькая белошвейка из Тура, о которой вы упоминали несколько раз, отказала бы вам в новом воротничке? Вам, любимому кузену?
Арамис покраснел.
- Примерно так.
И решительно полез в люк, давая понять, что разговор окончен.
…Через три дня после описанных событий гарнизон Корби сдался на милость победителей. Это была первая и пока единственная крупная удача французов после начала военной кампании в Пикардии.
Лагерь ликовал.
Лейтенанта королевских мушкетеров шевалье д`Артаньяна наградил сам король – лично, перед строем вытянувшихся в струнку воинов победоносных войск. Это была огромная честь, которой редко удостаивались даже более крупные офицеры.
Людовик XIII сиял. Кардинал сдержанно улыбался. Де Тревиля распирало от гордости за земляка и давнего протеже.
Шпага, эфес которой сиял драгоценными камнями, заняла свое место в ножнах на поясе д`Артаньяна. К шпаге прилагался достаточно большой и достаточно тяжелый мешочек, туго набитый новенькими золотыми монетами.
Второй герой стоял в общем строю и никаких наград не требовал. Накануне официального награждения они с д`Артаньяном побывали в палатке кардинала. И Арамис попросил, чтобы его имя нигде не упоминалось.
Кардинал понял. И пообещал.
Впрочем, мешочек с пистолями появился и у Арамиса. Это был максимум того, что он мог принять, не компрометируя себя.
Армия двигалась дальше, аббату предстояла обратная дорога: его отпуск заканчивался.
Друзьям опять предстояла разлука.
Но перед расставанием они закатили пир горой – ничуть не хуже, чем в былые времена.
Арамиса ожидал сюрприз. В палатке д`Артаньяна, где был накрыт стол, обнаружился Планше собственной персоной. Бравый сержант Пьемонтского полка без всякого стеснения суетился вокруг стола, выставляя на него всякие соблазнительные кушанья и бутылки вина.
Потом пришел де Тревиль. Затем на огонек заглянул лейтенант де Феррюсак… затем еще кто-то… бутылки из арсенала сержанта Планше все не кончались…
Утром в палатке лейтенанта д`Артаньяна мирно храпело не меньше двадцати человек. Планше уверял, что их было ровно двадцать семь, но друзья ему не верили – такого просто быть не могло, маленькая палатка треснула бы по швам. Сами они ушли, прихватив с собой бутылку шампанского, к кавалеру де Рошфору. Это была идея д`Артаньяна, которому не терпелось рассказать еще кому-нибудь про свои приключения в осажденной крепости. А с кавалером он в последнее время неплохо ладил. Рошфор на построении отсутствовал, и наверняка не знал подробностей произошедшего. Но, как всякий человек, наделенный любопытством, не прочь был их узнать из первых уст.
Вторая часть гулянки началась вполне мирно, но закончилась весьма скверно: дуэлью.
В пять утра, при неярком свете занимающейся на востоке зари лейтенант ловко проткнул руку конюшему его высокопреосвященства…
…и в семь утра сдал новую шпагу Ла Удиньеру.
Кардинал долго смотрел на приятелей.
И, вздохнув, сказал, что награда д`Артаньяна пока будет храниться у него в личном багаже.
Про господина аббата, выполнявшего обязанности секунданта, не было сказано ни слова.
…Прощание состоялось в двух лье от лагеря.
- Возвращайтесь в Париж, д`Артаньян! – сказал Арамис. – Я теперь снова парижанин, и мы сможем чаще видеться.
- Кто знает! – д`Артаньян беспечно пожал плечами. – Кампания только началась. Король слишком любит войну, чтобы так скоро ее закончить.
- Ришелье не даст ему играть в солдатики долго. Мой дорогой, кардиналу ссудили не так много денег, чтобы он затевал что-то глобальное. И если король любит войну, то кардинал любит мир. Угадайте, чье мнение победит.
Д`Артаньян прикусил ус.
- Я что-то сказал не так? – встревожился Арамис, знавший взрывной характер гасконца.
- Нет, вы правы, Арамис. Конечно, вы правы. Но я хотел бы надеяться, что война будет длиться достаточно для того, чтобы…
- Чтобы?
- Чтобы я успел вернуть свою новую шпагу! К тому же я решил заделаться коллекционером оружия, и намерен привезти в Париж не менее трех шпаг! Не хуже, чем первая! Вы же понимаете, да?
Друзья рассмеялись.
- Тогда – за шпагами, шевалье!
Они обнялись и расстались. Через пять минут д`Артаньян оглянулся.
Никого. Только легкое, быстро тающее облачко пыли – дождя давно не было...

История восьмая, про то, что цель оправдывает средства

- Присаживайтесь, Рене… - Жуан Жужан махнул рукой на свободное кресло. – И перестаньте делать постное лицо. У нас с вами разговор дружеский, а не официальный.
Аббат воспользовался приглашением – присел, не забыв расправить складки сутаны.
- Дружеские разговоры ведутся не в такой обстановке, а вечером в ближайшем кабачке.
- Ну, сегодня мы поговорим здесь. Не до кабачка. Я сейчас распоряжусь, нам подадут обед.
Рене украдкой смотрел на то, как его приятель и одновременно начальник перекладывает бумаги на столе. Вид у Жуана был еще тот: всклоченные волосы, небрежно распахнутый ворот сутаны, темные подглазья. Левое веко нервно дергалось.
- Что случилось? – спокойно спросил аббат д`Эрбле. – Вроде как никаких неприятностей вчера не предвиделось.
- Вчера… Вчера было вчера. Самое главное, что я обязан поставить тебя в известность.
- Мое прошение об отпуске отклонено?
Жуан вздохнул.
- Не только. Слушайте, Рене, извольте откровенно ответить на один вопрос: вы всегда подчеркивали, что вы одиноки и у вас нет родственников.
Тёмные изящные брови аббата д`Эрбле чуть дернулись. За последнее время Рене изрядно продвинулся в умении владеть собой, но сейчас вопрос застиг его врасплох. Он не мог не удивиться.
- Я одинок, это правда. Но родственники у меня есть. Я с ними не поддерживаю никаких связей.
- Вспомните, с кем из них и когда вы общались в последний раз.
Аббат, нахмурившись, задумался. Жужан продолжал шелестеть бумагами на столе.
- Маркиз Поль де Сессак. Это… родственник моей матери.
Жуан вперил в приятеля пристальный взгляд.
- А точнее?
Рене вздохнул.
- У нас все же официальный разговор?
- Это тот официальный вопрос, который я вынужден вам задать, друг мой. И не по своей воле, поверьте.
Рене вздохнул еще раз. Встал. Подошел к камину и провел пальцем по черепаховой инкрустации на часах.
- Моя мать приходилась ему двоюродной сестрой. Меня он видел в мушкетерской форме. Если совсем честно, я выполнил обязанности секунданта в одной дуэли с его участием…
Жуан вздохнул в свою очередь.
- Какое это имеет значение?
- Раз вы ответили на вопрос, я могу объяснить, какое это имеет значение. А уж как поступить с тем, что вы сейчас узнаете - это решать не мне, а вам…
Рене понял по тону, что разговор предстоит долгий. И снова опустился в кресло – у него в последнее время сильно болела спина.
Жужан некоторое время хранил молчание. Затем устало потер лоб широкой пухлой ладонью.
- Так вот, Рене… История довольно давняя, просто недавно она получила продолжение. Поскольку Поль де Сессак является вашим родственником, и вы поддерживали с ним пусть не тесные, но довольно приятельские отношения… Вам случалось быть в доме маркиза?
- Да, пока он жил в Париже. Потом он во второй раз женился, и покинул столицу.
- Правильно. У него был дворецкий, Исаак Клери. Возможно, вы и его вспомните… Три года назад маркиз де Сессак совершал поездку в Мадрид.
- Я об этом уже ничего не знаю.
- А я вам рассказываю. Ваш родственник исполнял дипломатическое поручение, его багаж не подлежал досмотру на границе, который был введен по случаю очередного военного конфликта между странами. Исаак Клери был нашим человеком. Он вызвался быть курьером, и доставить из Мадрида в Париж ларец с драгоценностями. Драгоценности подлежали продаже, деньги должны были поступить на счет нашего парижского банкира.
- Какая сумма?
- Почти пять миллионов.
- Недурно!
- Да, увесистый ларец, который сам по себе представлял ценность, так как был привезен из Нового Света, сделан из редких пород дерева и украшен изумрудами и рубинами. Пять миллионов – не маленькая сумма. Орден целиком полагался на безупречную честность Клери. И на охрану маркиза. Шкатулка была благополучно перевезена на территорию Франции. Затем случилось нечто непредвиденное. На маркиза и его людей напали. Охрана была перебита, маркиз чудом остался жив. Клери погиб. Шкатулка исчезла. Маркиз уверял, что ничего не знал, и шкатулку не видел. Но Клери ясно указал в письме, что шкатулка находилась среди личного багажа маркиза – вещи всех остальных досматривали… Итак, на какое-то время Сессака оставили в покое. Иное было невозможно: маркиза ранили, он потерял много крови, и был слаб. Одновременно наводились справки о финансовом положении маркиза.
- И?
- Долги, разумеется. Солидные долги. На сумму, много большую, чем та, которую можно было извлечь из продажи шкатулки и ее содержимого.
- Насколько я помню, он и покинул Париж под предлогом того, что жизнь в столице дорога, и доходы от придворной должности не покрывают расходов.
- Плюс к тому – женитьба. Женщине при дворе требуется денег еще больше, чем мужчине. Ну, вы понимаете, о чем я.
Аббат чуть улыбнулся и утвердительно кивнул.
- Орден все это время наблюдал за ювелирами и продажей драгоценностей. Ни малейшего следа от нашей посылки.
Рене пожал плечами.
- Может быть, она так и валяется где-нибудь в кустах у дороги?
- Может и так. А может…
- Жуан, вы подозреваете маркиза в нечестности?
Жужан выпрямился. Лицо его напряглось и приняло жесткое выражение.
- Да. Его подозревают в том, что он узнал о шкатулке, инсценировал нападение, и пожертвовал всем, вплоть до своего здоровья, ради того, чтобы сорвать солидный куш. Недаром, согласно рассказу самого Сессака, Клери погиб в числе первых. История темная… Недавно мы узнали о том, что маркиз через подставное лицо купил себе весьма доходную плантацию в Новом Свете. Откуда у него деньги, когда он еле-еле сводит концы с концами и всячески это подчеркивает? Зачем ему фальшивый покупатель, когда ему лично покупка обошлась бы несколько дешевле? Он не воспользовался ни своим положением, ни связями... Согласитесь, почва для подозрений имеется.
- Да уж… - аббат д`Эрбле задумчиво переплел пальцы рук. – Значит, мне нужно поехать к нему в имение и выяснить, справедливы ли эти подозрения.
- Полагаю, да. Маркиз, согласно нашим сведениям, очень подозрительно относится ко всем новым людям, которые возникают в поле его зрения. Вас он не заподозрит, вы – его родственник. Но с сутаной придется расстаться на время. Ни слова о том, что вы священник, тем более ни слова, что вы – член Ордена.
Рене усмехнулся.
- И что я должен в таком случае ему рассказать?
- Это мы сейчас решим… Но вы согласны?
- Вы спрашиваете так, словно у меня есть выбор.
- Вы правы. Выбора нет. Зато в случае успеха вы выигрываете, и немало. Если ваш родственник честен, вы восстановите его доброе имя… и отправитесь в Мадрид на год. Если вы убедитесь в обратном… вас ждет не только Мадрид, но и Рим.
Щеки аббата д`Эрбле слегка порозовели. Он опустил глаза, чтобы скрыть полыхнувшее в них пламя.
Мадрид… Рим… Аббат был беден и незаметен. Урок смирения затянулся. Довольно. Это шанс выбраться из нищеты, это шанс показать себя.
- Это не предательство. Это справедливое наказание, - в тон его мыслям произнес Жужан. - Считайте себя орудием божественного правосудия. Вам даны все полномочия, если вина маркиза будет доказана. Все.
- Включая крайние меры? – тонкие пальцы аббата выстучали по столешнице затейливую дробь.
- Разумеется. Цель в данном случае полностью оправдывает средства.
- Аминь! – Рене склонил голову. – К вящей славе Господней.
Два девиза Ордена, произнесенные один за другим, показывали, что собеседники прекрасно поняли
...Крохотный домик, стоявший на берегу пруда, располагавшегося в имении маркиза де Сессака, долгое время пустовал. Поэтому огонек, появившийся в окнах, не мог не привлечь внимания любопытных обитателей усадьбы. Дом был совершенно непригоден для целой семьи, и даже паре путешественников со слугами пришлось бы ютиться в тесноте. Внутреннее убранство роскошью не блистало - знатных гостей обычно размещали в лучших условиях. Да что там - управляющий жил в куда более пышно обставленном помещении. А здесь присутстствовало только самое необходимое для жизни.
И тем не менее огонек, мерцающий из-за неплотно прикрытых ставень, был.
Слуги бросились за информацией к управляющему. Тот, позевывая, объяснил: в имении появился новый обитатель, дальний родственник хозяина. Отставной военный, который вынужден был оставить службу по слабости здоровья. Он не слишком-то обеспечен и одинок, потому не счел уместным поселиться в большом доме вместе с хозяевами.
Новый жилец домика был нелюдим. Мало кто из домочадцев маркиза мог похвастаться тем, что видел приезжего.
Однако, именно после его призда в усадьбе кое-что изменилось. Маркиз вдруг стал отдавать на редкость разумные, четкие указания по поводу ведения хозяйства. Вызвал всех своих арендаторов по отдельности, с каждым имел довольно долгую беседу, после чего люди уходили от него, задумчиво почесывая затылок - что это вдруг нашло на Сессака, который всегда был не дурак забрать полагавшуюся ему часть прибыли, но никогда не заботился о том, как эта прибыль производится.
Перемены следовали одна за другой. Маркиз выделил деньги на починку мельничной плотины, отдал в аренду заливные луга на берегу Луары, приказал прочистить пруд. Через Луару наладили паромную переправу - тотчас дорога стала куда более оживленной, чем раньше, когда путешественникам приходилось делать изрядный крюк.
Маркиз вечерами частенько наведывался в домик к родственнику, и выходил оттуда с довольным и веселым лицом.
Сессак понимал, что поймал в свои сети золотую рыбку, способную исполнять его желания. Пусть не все, но... У парня не было денег - откуда они у человека, который никогда не имел своей собственности? Зато он знал, как эти деньги заработать. И маркиз, поначалу отнесшийся к шевалье д`Эрбле с настороженным недоверием, теперь начинал проникаться некими теплыми чувствами к младшему сыну безвременно умершей кузины. Условия сделки, которую они заключили во второй же день пребывания шевалье в поместье Сессака, честно выполнялись. Одна только переправа оправдала затраты на ее устройство в течение месяца, а затем начала приносить прибыль. Луара в этом месте была широкой и быстрой, потому не замерзала даже в самые сильные морозы. Паромом пользовались постоянно. В ночные часы стоимость за перевоз возрастала вдвое - и все равно находились желающие воспользоваться возможностью быстро пересечь реку.
Бедный родственник явно был парень с головой, и дурных советов не давал. Да, хромота мешала ему двигаться быстро, но взгляд оставался ясен...
...Хромой, увечный отставной военный. Ничего интересного. Потому Матильда де Сессак, хозяйка поместья, совершенно не интересовалась кузеном своего мужа. Поначалу она, правда, проявляла нечто вроде вежливости: говорила супругу, что неплохо бы было пригласить гостя к столу, познакомить с прочими домочадцами. Сессак всякий раз ссылался на то, что его родственник нелюдим, полученное увечье делает его стеснительным. И маркиза через неделю забыла про то, что домик у пруда стал обитаемым. Это была не ее забота.
Прошло почти полтора месяца. Наступил ноябрь.
Матильда каждую неделю совершала визиты к соседям, и потому скучать ей не приходилось. Находилась компания поиграть в карты, побренчать на клавесине или лютне, поиграть в шарады. Но все это было провинциально. Люди с тонким вкусом - а маркиза считала, что, несомненно, обладает таковым, - всегда отличат настоящий столичный шарм от его провинциального варианта. Те, кто прожил в провинции более пяти лет, сами становятся провинциалами. В своей спеси маркиза забывала о том, что почти все соседи переселились сюда по причине неких политических разногласий с его высокопреосвященством. Ее окружали представители самых знатных родов Франции - но они были провинциалы. Провинциалы! Она сама меньше года назад три недели гостила в Париже, и вернулась назад в состоянии, близком к истерике. Это не модно, то - просто устарело!
Но муж в ответ на ее указания ласково, но твердо ответил: "Денег нет, радость моя!". Денег нет ни на более модную обивку для будуара, ни на новые платья, ни на то, чтобы принимать гостей чаще, чем раз в месяц. А уж балы - только раз в год. Ну, два.
Ему было легко говорить. Маркиз уже давно переступил порог сорокалетия, и приближался к полувековой отметке. А ей - двадцать четыре, самое время блистать и покорять, ей хочется быть самой красивой и элегантной дамой в провинции, ей хочется поклонения и галантного обожания со стороны мужчин! Она - парижанка, и таковой останется!
К тому же Матильда знала, что деньги у мужа есть. Он втайне от нее делал крупные покупки, и год назад через своего парижского торгового агента приобрел плантацию в Новом Свете. Она сама видела соответствующие бумаги.
Ничего. Она найдет способ заставить супруга раскошелиться. Она - умная женщина, и умеет ждать. Матильда не сомневалась в том, что люди вроде нее всегда достигнут успеха в любом деле.
Им назначена особая судьба, улыбка Фортуны сияет над ними.

0

18

Молодая женщина возвращалась с обеда, который давала госпожа де Шон. Ближайшая подруга была в интересном положении, и шумных приемов не устраивала. Но посплетничать и пошептаться - это совсем другое дело. Матильда уехала раньше обычного лишь потому, что г-жа де Шон почувствовала себя нехорошо.
Сияло солнце, день был чудесный. Матильда смотрела в окно кареты и слегка жмурилась.
У ворот усадьбы она встретила мужа, который разговаривал с незнакомым ей мужчиной. Матильда дернула за шнурок, кучер осадил лошадей. Подбежавший лакей открыл дверцу и помог госпоже выйти.
Мужчины тут же прервали разговор.
Матильда привычно подставила мужу щеку для поцелуя.
- Дорогая, позволь тебе представить шевалье д`Эрбле, о которым ты наслышана. Это мой кузен.
Матильда нехотя оглянулась... и застыла на месте.
Пожилой скучный инвалид с безобразным шрамом во все лицо, которого она всегда представляла при упоминании этого имени, исчез бесследно. Не было ни обветренной кожи, ни запаха табака, ни дурных манер. Перед ней стоял синеглазый красавец лет тридцати - стройный, изящный, статный. Роскошные шелковистые локоны темно-каштанового цвета падали на плечи в тщательно продуманном беспорядке. Черты лица были изысканно тонкими и в то же время строгими.
Единственное, что напоминало о его недостатке, когда он стоял неподвижно - трость в левой руке.
Несмотря на заметную - досадную! - хромоту, его движения оставались легкими и изящными. Видно было, что он и сам не вполне привык еще к своему увечью, и очень стесняется. Во всяком случае, щеки его покрыл густой румянец.
- Мадам, я о вас много наслышан.
Он почтительно поцеловал протянутую ему ручку, которая еле заметно подрагивала.
- Почему вы не бываете у нас? - спросила маркиза. Вопрос был задан тоном капризной маленькой девочки, не привыкшей к отказам.
- Сударыня... у вас собирается блестящее общество, и я буду только мешать вашему веселью.
Синие глаза играли озорными лучистыми искрами.
- Вот ерунда! Дорогой, меня он не послушает. Пригласите вашего родственника отужинать с нами.
- В самом деле, Рене, довольно играть в отшельника!
"Ах, его зовут Рене...".
Последовал почтительный поклон.
- Придется подчиниться! - и ослепительная улыбка, от которой сердце маркизы затрепетало. Улыбка явно предназначалась ей... и это обнадеживало.
Боже, этот человек уже не первый месяц находится совсем рядом, а она... ах, глупая!
Маркиза, чувствуя, что не вполне владеет собой, сочла за лучшее удалиться.
...Вечером, готовясь отойти ко сну, маркиза подошла к зеркалу и вгляделась в свое отражение.
Надо признать, она чертовски хороша собой. Может быть, кому-то ее свежее личико покажется простоватым, но в целом - весьма и весьма ничего. Невероятно, если дражайший кузен окажется равнодушен к ее чарам. Просто невероятно. Да чего там - быть такого не может!
Матильда хлопнула ладошкой по туалетному столику.
Внутри у нее что-то сладко трепетало. Ей не хватало приключения, ощущения остроты жизни. Теперь это появилось.
Ах, этот человек выпадает из общего ряда лиц, которые ее окружают! В нем есть тайна, есть тонкость, есть загадка. Это не мужлан, это не искатель легких побед. Впрочем, ему придется изрядно потрудиться, прежде чем она...
Матильда вспыхнула и поспешно отвернулась. Ничего себе - она, кажется, подумала не просто о легком флирте, а о чем-то более серьезном.
Впрочем, почему бы и нет? Она молода, красива, образованна. Все парижанки имеют любовников. Почему она, оказавшись по милости мужа в провинции, обязана отступать от заведенных правил?
Пожилой супруг, пусть любящий ее, но скуповатый и не отдающий должное ее уму - это скучно.
Право, очень даже скучно.
Ничего. Раз ее отказывается развлекать муж, она найдет себе развлечений сама.
…Несколько дней атака не удавалась. Маркиза никак не могла застать Рене в одиночестве. Он постоянно был с кем-то – в основном с управляющим, между мужчинами неизменно шел оживленный разговор. Завидев хозяйку поместья, оба почтительно кланялись, но тотчас снова возобновляли беседу с таким деловым видом, что мешать им у Матильды не хватало духа. К тому же, как нарочно, рядом неизменно возникал то муж, то кто-то из домочадцев, приходилось отвлекаться.
Однажды ей все же удалось застать г-на д`Эрбле одного. Задумчиво покусывая губы, он стоял на берегу пруда, под почти облетевшей липой, и делал какие-то пометки на листке бумаги.
- Ужасно холодно! Вы легко одеты, вы простудитесь! – это был самый невинный повод завязать разговор, и в то же время показать, что она заботится о здоровье драгоценного родственника. – Распорядиться, чтобы вам принесли другой плащ?
- Благодарю, сударыня, но мне вполне удобно.
Последовал легкий поклон, после чего молодой мужчина вновь углубился в изучение столбцов цифр, написанных на листке.
- Что это? – с детской непосредственностью поинтересовалась маркиза, приоткрыв пухлые губки. Она знала, что эта гримаска делает ее лицо особо привлекательным.
- Расчеты, маркиза. Скучные цифры. Вряд ли они вас заинтересуют.
- Ну почему же? – Матильда кокетливо наклонила голову.
- Я наблюдал за вами. Точные науки вам, верно, никогда, не давались. Правда?
Маркиза рассмеялась.
- Да. Вы правы. Но откуда вы это знаете?
- Вы вчера считали расходы на предстоящий прием. И, складывая в уме пятнадцать и семнадцать, легко получили тридцать семь.
- А сколько будет в действительности?
- Тридцать два.
- Вы уверены?
- Совершенно! Извините, сударыня, мне трудно стоять долго, я вынужден просить у вас разрешения присесть.
Разрешение было тотчас получено, и Рене уселся на пенек. Он старался придать себе самый сосредоточенный вид. Кажется, получалось.
- Так вы уже знаете, что будет прием? – маркиза пристроилась на пеньке напротив, и с любопытством разглядывала шитье на камзоле своего собеседника.
- Да, знаю. Знаю так же, что вы, вопреки воле маркиза, все же заказали новую обивку для стен в вашей гостиной. Для чего даже продали кое-что из своих личных украшений.
- Вы ясновидец? – ахнула Матильда.
- Нет, я просто наблюдателен.
Говорить сухими, короткими фразами с хорошенькой женщиной было забавно. Рене достаточно наблюдал за жизнью в поместье кузена, чтобы сделать вполне определенные выводы и выделить из всех источников информации наиболее безопасный. Маркиза была хороша собой – но и только. Ни особого ума, ни особого очарования аббат в ней не замечал. Но с женщинами ему всегда было легче общаться, чем с мужчинами. К тому же он ей нравился.
За полтора месяца он нашел едва ли две-три слабые зацепки, способные привести его к ответу на поставленный Жужаном вопрос. Маркиз либо был невиновен как младенец, либо очень хитер. Ни про драгоценности, ни про шкатулку, ни про значительные суммы денег никто не слышал.
- Мой муж скуп! – голос Матильды трогательно дрогнул.
- Он бережлив, сударыня. А вы не можете смириться с тем, что ваша гостиная – не в парижском особняке.
Ответ угодил в точку. Матильда скорбно сложила руки.
- А вы… вы разве не скучаете по Парижу? – тихо спросила она.
- Скучаю. – Рене заставил себя улыбнуться. – Любой парижанин скучает в провинции, как бы прекрасна она ни была. Вам ведь это знакомо, не так ли?
Сказав фразу, которая заставила Матильду затрепетать – она наконец-то нашла родственную душу! – Рене с прежним спокойствием вернулся к расчетам. На самом деле его душил смех. Примерно определив тип женщины, можно легко ею манипулировать. Настолько легко, что даже странно, почему мужчины этим так редко пользуются.
Пожалуй, нужно постепенно завязывать с маркизой более доверительные отношения. Она может стать полезна, маркиз любит свою молоденькую жену.
Матильда разразилась длинным монологом. Она с восторгом описывала столичную жизнь едва ли не три четверти часа. Остановить словесный поток не представлялось возможным. Аббат слушал и видел, что его почтительное внимание к женской болтовне не осталось незамеченным – маркиза была польщена.
Когда она умолкла, Рене вставил только одно замечание – самым небрежным тоном, с все той же легкой улыбкой на устах.
- Я понял, что вы заказали бордовую обивку. Но на вашем месте я отменил бы этот заказ, если еще не поздно. Комната и так небольшая, вам нужно зрительно расширить ее. Вы, как знаток оттенков и женщина со вкусом, должны понимать, что обивка должна быть… скажем… цвета майских листьев. Не идите на поводу у общественного мнения. Будьте смелее.
- Вы думаете? – маркиза наморщила гладкий лоб, расширила глаза и уставилась на кузена с выражением полной растерянности.
- Посмотрите на вашу гостиную не при свечах, а при дневном свете. И вы убедитесь, что я прав. Вдобавок мадам Рамбуйе…
- Ах, вы знакомы с маркизой, дорогой кузен?!
В этом восклицании было больше, чем просто удивление. В глазах хозяйки собеседник моментально поднялся до положения равного. Рене слегка поклонился в знак согласия, и словно не заметил обращения «дорогой кузен». Тщеславие маркизы перестало страдать от общения с «бедным родственником». Близкое знакомство со светским человеком, парижанином не могло навредить ее репутации. Напротив, общаться с таким человеком лестно и приятно.
- У маркизы будуар обит голубой тканью.
Сообщив эту важную новость, Рене снова сосредоточил свое внимание на листке.
На некоторое время его оставили в покое: маркиза, подобрав юбки, бегом бросилась искать мажордома. Это действие можно было истолковать двояко: и как неуважение к собеседнику, и как очередное проявление на редкость непоседливого, непостоянного характера Матильды.
Рене лишь облегченно вздохнул, перевернул листок и принялся записывать не цифры, а слова: начатый два дня назад сонет наконец-то обретал нужную форму и изящество.
Это важное занятие было почти закончено, когда маркиза появилась снова.
- Спасибо за совет, дорогой кузен. Я едва не совершила ошибку. У вас редкая для мужчины наблюдательность в вопросах, которые обычно являются важными только для женщин. Вы правы. Зеленый цвет оживит гостиную. К тому же я прослыву законодательницей мод. Можно сослаться на госпожу Рамбуйе?
- Конечно, маркиза.
- Вы часто даете такие дельные советы? И моему мужу – тоже? – Матильда вновь пристроилась на пеньке, и, похоже, жаждала длинного разговора. Глаза ее светились любопытством.
Ну уж нет! Последняя строфа требовала доработки…
- Если я рискую давать совет, то всегда точно знаю, что и как нужно сделать! – слегка пожал плечами «дорогой кузен». И равнодушно повернул голову в сторону, демонстрируя с самого выгодного положения свой точеный профиль. Взгляд его был устремлен на листок бумаги.
Маркиза попыталась еще дважды завязать разговор. Дважды ей самым вежливым тоном ответили на поставленные вопросы, но не сказали ни фразы сверх этого. А затем с той же изысканной вежливостью принесли извинения, подкрепленные очаровательной улыбкой – и молодой мужчина, опираясь на трость, поднялся с пенька и удалился.
Матильда готова была лопнуть от досады. Но в то же время она не могла не признать, что такая ситуация ей нравится. Надо же – ее привлекают мужчины, способные не кокетничать с хорошенькой женщиной!
Она топнула ножкой и дала себе твердое слово пробить незримую стену, возведенную перед ней этим человеком. Она заставит его потерять голову и влюбит в себя!
Сама она была уже совсем близко от опасной грани, разделяющей увлечение и влюбленность.
...Званого приема у маркиза Арамис ожидал с тайной надеждой увидеть на Матильде либо на самом хозяине хотя бы что-то из длинного перечня, который он выучил наизусть - с подробным описанием того, как должно выглядеть конкретное украшение.
Тщетная надежда.
Украшения, конечно, были, но не те.
Шевалье в самом мрачном настроении сидел на кушетке в углу комнаты и, попивая мелкими глотками вино, беседовал с герцогом де Шоном о вещах сугубо практических. Герцог был скучен, разговор - тоже, но Рене за последнее время привык к подобным беседам, и даже почти верил временами, что его ум могут всерьез занимать вопросы ведения хозяйства в личном поместье.
Личное поместье! У него! Право, одна мысль об этом была смешна. Все познания, которыми он обладал, были либо подсмотрены во время очередного визита к очередным знакомым, либо вычитаны из книг. Кое-какими сведениями его снабдил Жуан. Но пока хватало, к тому же выручала природная сообразительность.
Настроение портило то, что он ни на шаг не приблизился к цели. Он уже третий месяц играл какую-то дурацкую роль... даже сейчас, когда все веселились, ему приходилось изображать страдальца. Он мог бы танцевать и кокетничать с дамами - когда ему еще предоставится возможность забыть о своей сутане и стать лицом светским! - но сидел на месте и временами выразительно дотрагивался до якобы поврежденной ноги.
Якобы поврежденая, а на деле совершенно здоровая нога давала ему массу возможностей бывать там, где его не ждали. Все и вся знали, что кузен маркиза передвигается крайне медленно, очень неохотно ходит пешком дальше, чем от одной постройки к другой, а отправляться по делам предпочитает на небольшой крепкой лошадке, смирной и послушной.
Рене завел полезное знакомство с управляющим, и через неделю имел дубликаты ключей от всех комнат и помещений. По ночам он теперь часто сидел в библиотеке, тщательно закрыв окна и позаботившись о том, чтобы ни один лучик света не проникал в коридор. Библиотека была именно тем помещением, в которое заглядывали редко - следовательно, безопасным.
Он несколько раз побывал в кабинете маркиза, причем однажды чуть не попался на месте и чудом избежал встречи с хозяином. Зато именно в тот вечер ему посчастливилось - папка с планами замка, построенного в середине прошлого века, попала к нему в руки. Эти планы предназначались лично для хозяина, и на них были обозначены многие вещи, о которых домочадцы не подозревали. Например, то, что к стене кабинета примыкала, оказывается, некая небольшая кладовая. Рене произвел замеры - и понял, что план не врет. Декоративная кладка, пущенная по стене снаружи, искусно скрадывала тот факт, что расстояние между окнами в этом месте больше, чем между всеми остальными. На первом этаже пустоты не было - там располагались комнаты для слуг.
Это был первый, но не единственный сюрприз.
Грешков у маркиза нашлось немало, но Рене они не интересовали. Его интересовала только шкатулка...
...Задумавшись, он упустил нить разговора. И опомнился только когда герцог, учтиво кивнув собеседнику, грузно поднялся с места.
Тут же припорхнула хозяйка. И, разумеется, тут же задала дурацкий вопрос:
- Шевалье, почему вы не танцуете?
Рене сделал страдальческое лицо. И очередной раз похлопал себя по колену. Он бы и рад, но нога... когда-то он считался неплохим танцором, но теперь...
Матильда покраснела, оценив степень собственной бестактности. Рене надеялся, что она уйдет и оставит его в покое, но не тут-то было!
Она не ушла. И вскоре вокруг бедного шевалье образовался целый кружок щебечущих дам, которых пришлось развлекать.
Выручила только хорошая школа посещения парижских салонов. Шевалье мило улыбался, отвечал на все вопросы, сам спрашивал, легко ориентировался в мире дамских интересов, давал советы, выслушивал ответные рекомендации... словом, через четверть часа был совершенно принят за своего и единодушно признан "лапочкой" и "душкой".
Матильда сначала принимала участие в этом щебете, но потом задумалась, начала хмурить бровки и покусывать губки.
Выбравшись из круга дам, шевалье отправился за вином.
И тут до его ушей долетела фраза, сказанная мадемуазель де Биньи:
- Матильда, дорогая, а почему ты не одела те прелестные сережки, в которых приезжала ко мне? Ну те, с изумрудиками?
Рене резко оглянулся - как раз затем, чтобы увидеть, как Матильда изменилась в лице и быстро сказала:
- Они в ремонте, я повредила застежку.
- Какая жалость... - протянула м-ль де Биньи. - Они прелестны... букетики из цветов с изумрудами. Очень тонкая работа. Потом покажешь еще - я хочу заказать что-то подобное...
О, женская болтовня! Будь благословенна!
Отозвав в сторону м-ль де Биньи, Рене выяснил любопытную вещь: оказывается, Матильда несколько раз приезжала к ней в гости в таких миленьких сережках... да, еще подвески были... и перстенек очаровательный... всякий раз маркиза была одна... и ссылалась на то, что муж у нее в отъезде.
Мадемуазель де Биньи и герцогиня де Шон - вот были две ближайшие приятельницы Матильды.
Следовало наведаться к герцогине де Шон.
Кажется, Жужан был прав... Вот она - ниточка.
Шкатулка существовала. Будь он проклят – существовала, и была у маркиза.
Хуже того – он точно знал теперь, как ее добыть. Но способ претил ему категорически.
Герцогиня де Шон сама не понимала, что именно рассказала учтивому шевалье. Он придумал какую-то правдоподобную историю, которая вполне удовлетворила молодую соседку. И она, взяв с Рене все возможные клятвы молчать, поведала о том, что Матильда с полгода назад начала то и дело приезжать к ней в гости в изумительных по изяществу украшениях. Она ссылалась на неожиданно появившегося поклонника и его щедрость. Женское тщеславие не позволяло ей скрывать дорогие подарки, но в то же время она была лишена возможности носить свои сокровища открыто. Женщины вместе любовались прелестными вещицами. Маржан втайне завидовала подруге: при всем своем богатстве, она не имела возможности покупать бриллианты такой чистой воды и в таком количестве. Если бы речь шла только о бриллиантах! Герцогиня с точностью, присущей только наблюдательным женщинам с природным вкусом, описывала то одну безделушку, то другую.
Насколько Рене мог судить, маркиза во время одной из отлучек мужа случайно нашла тайник, в котором находилась шкатулка. Ему было совершенно неважно, как она это сделала. Главное – она знает про драгоценности, и не может устоять перед соблазном хотя бы тайно носить их. Недаром все ее визиты совпадали с моментами, когда она оставалась одна, без мужа.
Теперь можно было не следить за маркизом. Нужно было устанавливать теснейший контакт с его женой.
И как раз это Рене совершенно не хотелось делать...
… - Рене, а вы похожи на свою мать, не так ли?
Лошади шли медленно, всадники ехали бок о бок и наслаждались прекрасным днем. Сияло солнце, воздух был морозен и свеж. Матильда прекрасно управлялась со своей норовистой гнедой кобылой и превосходно чувствовала себя в седле.
- Да, сударыня.
Маркиза окинула своего спутника взглядом, истолковать значение которого было несложно. И тысячный раз за день тихо вздохнула.
- Странно… у вас почти ничего общего во внешности с моим мужем. Ведь вы близкая родня. Он всегда называет вас кузеном.
- Не совсем так, мадам. Моя мать – двоюродная сестра вашего мужа. Стало быть, я ему - племянник, а не кузен.
Матильда чуть улыбнулась.
- Значит, у вас знатное происхождение, шевалье, - полувопросительно, полуутвердительно заявила она.
Рене склонил голову в знак того, что не опровергает это суждение. Разговоры о нем самом он не любил по многим причинам. И главной из них сейчас было то, что он боялся сказать что-то лишнее. Все намеки на духовную карьеру исключались – при болтливости Матильды признаться в чем-то подобном означало завалить задание, толком не приступив к его выполнению.
В ушках Матильды покачивались те самые изумрудные серьги, о которых он уже слышал – маркиз уехал на неделю, уехал только вчера, и маркиза тотчас воспользовалась предоставленной свободой, одела полюбившиеся безделушки.
Шевалье прекрасно понимал, что ежедневные конные прогулки в обществе родственника – это только начало. И ее расспросы – отличный повод привязать молодую женщину к себе.
ТАК БЫЛО НАДО.
Потому он отвечал. Где-то – совершенно искренне. Где-то – придумывая правдоподобные истории, благо, реальных примеров у него перед глазами была масса.
Да, ему не предназначалась карьера военного, он вынужден был пойти на этот шаг, поскольку так сложились семейные обстоятельства. Да, в юности он мечтал быть дипломатом, но погиб отец, и некому было уже налаживать нужные связи. Довольно того, что по протекции отцовского знакомого он вступил в полк мушкетеров.
- Вы были мушкетером? – ахнула маркиза.
- Да, мадам, я имел честь служить в этом полку.
- Вы дрались на дуэлях?
Почему женщин сразу интересует именно это?
- Да, случалось.
- И вам было не страшно?
- Трусы погибают в первую очередь. Надеюсь, меня никто никогда не упрекнет в трусости.
- А сколько раз вы дрались?
Интересный вопрос. Сказать правду или преувеличить?
- Не помню.
- Так много?
Лучшим ответом будет улыбка.
Она пришпоривает коня и уносится вперед. Впрочем, тут же возвращается. Щеки горят румянцем.
- И из-за женщин тоже?
- Случалось.
И из-за собственной дурости, мадам. Право, теперь он сумел бы обойти некоторые острые углы и обратить повод для дуэли в шутку. Он и тогда это умел, но куда хуже.
Маркиза больше ничего не спрашивает. Ей, понимаете ли, стало холодно, и она хочет ехать домой.
Желание дамы – закон.
К дому.
...Вторник прошел за карточным столом, среда – за клавесином и за очередной прогулкой по окрестностям, в четверг Матильда уехала к мадам де Шон, и вернулась очень поздно.
Рене подозревал о цели этой поездки, и молил всех святых о том, чтобы Марижан не рассказала более того, что могла бы позволить ее обычная деликатность. О многих вещах герцогиня знала только понаслышке, и вряд ли стала бы говорить о них утвердительно. Скорее всего – даже и не упомянула бы.
К тому же Марижан относилась к той категории женщин, которые шевалье д`Эрбле воспринимали исключительно как умного собеседника, отдавали должное его обаянию и личным качествам, но никогда бы не переступили правил допустимого. Это была не возлюбленная, а как бы младшая сестра – серьезная и рассудительная.
Марижан не подвела.
Но, кажется, кое-что лишнее сказала. Видимо, пыталась удержать подругу от ложного шага, и намекнула на то, что шевалье был долгое время возлюбленным мадам де Шеврез, и она не уверена, что там все закончилось…
В пятницу на Матильде было донельзя откровенное платье, а смелое декольте украшало колье из бриллиантов – опять-таки позаимствованное из шкатулки. Маркиза совершенно не обращала внимания на то, что «милый кузен» ведет себя крайне сдержанно. С обеда Рене попросту сбежал, сославшись на нездоровье.
И спасло его это бегство?
Матильда была из тех особ, которые любую свою глупость решительно доводят до конца с упорством, достойным лучшего применения. Отправляясь в пятницу вечером в домик на берегу пруда, она сама не могла быть вполне уверена в том, что поступает правильно. Но отступать ей не давало тщеславие. Еще в четверг утром она сомневалась в своем выборе. Но имя мадам де Шеврез не давало Матильде покоя и пребольно щипало за самолюбие.
Тщеславие и желание доказать себе самой непонятно что благополучно довели ее до цели.
И когда Матильда поняла, что поступает не вполне разумно, было уже поздно отступать. Да и не хотелось. Полученный опыт многократно превзошел то, что она ожидала.
Опыт был таков, что субботнее утро маркиза встретила, будучи по уши влюбленной. Тщеславие было удовлетворено и убаюкано, а рассвет навеял романтические грезы и любовные мечтания о будущем.
Поль де Сессак, вернувшийся в поместье в среду утром, привез с охоты три пары оленьих рогов - реальное подверждение славы лучшего стрелка провинции - и вкусную дичь.
Он не подозревал, что у него на голове тоже выросли рога, сродни оленьим.
... – Выглядишь ужасно. На тебе лица нет.
Рене только вздохнул. Двухдневная поездка в Орлеан была для него отдохновением. Жуан ожидал его в надежной гостинице.
- Жуан, первый раз в жизни испытываю сильное и искреннее желание исповедоваться. Хотя бы тебе.
Жуан выразительно усмехнулся.
- Начинай. Делай постное выражение на лице и рассказывай.
Постное выражение не получилось. Получился обреченный жест рукой.
- Жуан, я третью неделю прелюбодействую с женщиной, которая мне даже не нравится. И делаю это по твоей прямой указке. Отпусти мне этот грех.
- Смотря с какой целью ты это совершаешь, друг мой.
Рене поморщился и налил себе вина.
- Она обнаружила тайник мужа. Шкатулка там. Мне ее выкрасть?
- Мадам Матильду?
- Я серьезно! – не выдержал Рене. – Сил моих больше нет терпеть все это!
- Можешь выкрадывать мадам Матильду, но меня интересует только шкатулка. Ты помнишь, что для тебя это цена поездки в Рим.
Да, аббат помнил. И у него было свое, личное честолюбие. Если он в чем-то ущемляет себя, то должен получить достойное вознаграждение.
Шкатулка стоила резкого продвижения в иерархии Ордена. Но стоила ли она того, что он вынужден был делать изо дня в день?
- Жуан, она в меня влюбилась.
- Отлично! Тем скорее отдаст тебе то, что требуется.
- Пока что она отдает только себя.
- Не лицемерь. Этот процесс доставляет тебе некоторое удовольствие. Утешайся этим.
- Я не постельная принадлежность! - аббат не выдержал и повысил голос. Пальцы его нервно подрагивали на резной ручке кресла. - Я уже знаю, что шкатулка есть, и она цела. Этого довольно для того, чтобы снять с себя ответственность и дать свободу действий другим?
Лицо Жужана приняло жесткое выражение.
- Ты можешь быть кем угодно, но только при условии, что драгоценности окажутся у тебя в руках… Каким способом ты этого добьешься – это твои проблемы. Это тебе, а не мне предоставили полную свободу выбора. Ты выбрал самый приятный путь достижения цели. Я не понимаю, на что ты жалуешься?..
Повисла пауза.
- Я не могу бесконечно обманывать женщину. Беззащитную женщину, которая не виновата в том, что родилась красивой, тщеславной и глупенькой.
- Тогда заканчивай все это скорее. По тому, что ты рассказал, я могу судить, что не ты ее обманываешь, а она сама себя.
- Ты всегда все поворачиваешь с ног на голову.
- Когда того требуют высшие интересы. Учись тому же, и как можно скорее. Настоятельно советую…
На этом месте в комнату вошел слуга и принес ужин. После его появления разговор после перешел на другую тему.
…Тайная комнатка существовала, как и шкатулка. Рене наконец-то удалось проникнуть туда.
Его ждало жестокое разочарование.
Маркиз баловался алхимическими опытами. Колбы, тигели, маленький горн. Характерный запах химикатов.
Ничего интересного. У Рене не было задачи поссорить маркиза и католическую церковь.
Аббат старался двигаться, не производя шума и по мере сил не дотрагиваясь ни до чего. Пособия по алхимии, труды средневековых авторов. В иное время и в иной обстановке он бы непременно уделил им должное внимание – не потому, что верил в возможность добыть золото из любого материала, а потому, что ему было любопытно.
Панель, закрывавшая дверь в потайную комнатку, оставалась чуть приоткрытой.
Час был поздний, визита маркиза в кабинет ожидать не приходилось. Потому Рене не без удивления услышал, как дверь хлопнула. Тяжелая, добротная дверь из мореного дуба. Потом в кабинете зажгли свечи. Заскрипел пол под шагами.
Рене метнулся к выходу. Он понимал, что оказался в крайне неприятной ситуации. Пока маркиз в кабинете, ему не выйти. Приоткрытая панель неизбежно привлечет внимание хозяина. К тому же сквозняк может открыть ее еще больше. Как тайная дверь открывается изнутри – Рене не знал, и не мог обезопасить себя, закрывшись в потайной комнате-лаборатории.
Затаив дыхание, он наблюдал за тем, как маркиз садится в кресло. Видно было чуть-чуть, скорее – движения угадывались по перемещению теней на потолке и стенах.
Шаги. Еще один посетитель. Но его ждали.
- Присаживайтесь, Валье. Я жду вас.
- Добрый вечер, ваша милость.
- Вы принесли то, о чем я просил?
- Да, ваша милость. Вот оно…
Шорох бумаги. Неужели они пойдут в лабораторию?
Нет, пока остались на местах.
- Все бумаги выправлены на имя барона Ла Ферте, как вы и просили.
- Корабль зафрахтован?
- Да, как вы и изволили просить. Через месяц вас будут ждать в Ла-Рошели. Корабль называется «Шалунья».
Короткий смешок.
- Никому ни слова. Жене я объясню, что уезжаю по делам и вскоре вернусь. Вы, полагаю, едете со мной, милейший Валье?
- Смею надеяться на то, что вы не забудете моих усилий. У меня те же враги, что и у вас.
Валье? Луи-Жером Валье?
У Рене чуть ноги не подкосились. Ах, вот как. Искали предателя на стороне, а предатель – вот он, среди своих же…
Интересно. Чем дальше, тем больше.
Дальнейший разговор окончательно расставил все по местам. Маркиз почувствовал, что за ним следят, и собирается бежать. Разумеется, прихватив с собой все, что нужно для безбедной жизни. Он уже выправил фальшивые документы на чужое имя.
- Так мы договорились, ваша милость?
- Да-да, все остается в силе. Вы уверены, что за мной следят?
- Вполне, поскольку видел распоряжение. Но кто именно…
- Я уверен в людях, которые живут вместе со мной.
- Речь шла не о подкупе. Гонорар агенту назначен совсем небольшой…
Разумеется. Настоящую награду деньгами не выплатить, ее смысл в другом…
Те, за стеной, продолжали говорить.
Рене стоял, затаив дыхание, и превратившись в слух.
Итак, Валье – предатель, и собирается бежать вместе со своим патроном.
Отъезд назначен через месяц. Маркиз – умный человек, он заранее начал приучать соседей и домочадцев к своим отлучкам по различным благовидным предлогам.
Он не знает только, что о шкатулке известно его супруге…

Маркиз, проводив гостя до дверей, вернулся в кресло.
Прошли мучительно долгие полчаса, прежде чем хозяин встал. Прошелся по комнате туда-сюда.
На счастье Рене, мысли его родственника были слишком далеки от того, чтобы заподозрить возможность проникновения шпиона в личный кабинет. Он не думал и об алхимии. Он не заметил чуть приоткрытой панели, которую аббат придерживал изнутри.
Маркиз подушил свечи и покинул кабинет.
Рене, выждав время, выскользнул из лаборатории, тщательно закрыл панель, открыл дверь своим ключом и поспешил в домик у пруда.
Ему было, о чем подумать.
Теперь стоило спешить. Три недели – и будет поздно что-либо предпринимать. Если шкатулку добудут другие, все его страдания и метания окажутся напрасными. Задание поручено ему, ему и ответ держать.

Идея пришла на рассвете.
Идея не слишком нравственная, но тем не менее имеющая право на существование.
Нужно, чтобы Матильда как-то узнала о планах дорогого супруга оставить ее соломенной вдовой, без средств к существованию. И начала действовать сама.
…Слово – это семя, которое прорастает в свой час в голове человека и приносит свои плоды.
Матильду де Сессак многие считали дурочкой, а потому не стеснялись говорить при ней вещи, которые, как казалось, были недоступны ее пониманию.
Но Матильда дурочкой не была. Непостоянной – да. Легкомысленной – еще как. Но ум у нее был: небольшой и очень цепкий. Она моментально находила связь между различными вещами, и очень тонко чувствовала, как люди к ней относятся.
Например, она прекрасно знала, что личный камердинер мужа ее терпеть не может. И управляющий с трудом терпит капризы молодой хозяйки.
Капризы? Она отлично разбирается в тонкостях ведения хозяйства… просто ей это откровенно скучно. Но в последнее время муж требовал, чтобы она пару часов в неделю уделяла работе со счетами и долговыми книгами, принимала арендаторов и вообще – не делала вид, что ее окружает воздух и все на свете свершается само собой.
Матильда, прикусив кончик языка, выводила на листке бумаги цифру за цифрой. Ах, Рене прав: точные науки с трудом ей даются. Она нервничает, допускает ошибки и в итоге получает совсем не то, что должно бы получиться. К тому же она так неусидчива…
Она сидела в библиотеке, закрыв дверь.
В одиночестве было скучно.
Цифры утомляли.
Матильда отложила перо и подошла к окну. Ах, с каким удовольствием она бы сейчас прогулялась… ну, хотя бы до дома с черепичной крышей. Вон того, у пруда.
Но милый кузен тщательно следит за ее добрым именем, да и за своим тоже. К чему лишние толки? Они встретятся нынче вечером… маркиз снова должен уехать. Какое счастье – иметь мужа, который так часто уезжает по делам!
- …и опять уедет! – отчетливо донеслось откуда-то сбоку.
- Уедет – возьму расчет. Накопил достаточно, чтобы купить домик где-нибудь в Бретани, женюсь, и буду жить, не кланяясь перед господами.
- Правильно. А что с маркизой будет?
- Тебе-то какая разница? Маркиз тебя берет с собой. Будь уверен, еще раз он не женится…
Оказывается, в этом углу библиотеки было прекрасно слышно все, о чем говорили в лакейской на первом этаже! И как интересно то, о чем говорят!
Матильда превратилась в слух. Сначала ей было любопытно. Потом, когда до нее дошел смысл разговора, она едва не задохнулась от ярости и готова была немедленно бежать – давать негодникам взбучку! Ах, негодяи! Говорить про госпожу подобные вещи…
Но сдержалась. Осталась на месте, постаралась взять себя в руки и снова начала слушать.
Через несколько минут она знала все.
Маркиз готовит побег, о котором знают только три доверенных лица. Двое едут с ним. Третий собирается прикрывать отъезд, затем брать расчет и покупать домик в Бретани. Оказывается, у Сессака в Новом Свете не одна плантация, а две. Он намерен выдавать себя за протестантского барона, покинувшего Францию по религиозным соображениям.
А ей, Матильде, предназначена роль ширмы. Она остается во Франции. Выходило, что маркиз ввязался в какое-то достаточно темное дело, и за ним следят очень опасные люди. Маркиз не поладил с орденом иезуитов.
Дальше Марсель Рюсто, управляющий, понизил голос, и Матильда, даже напрягая слух, ничего не могла разобрать.
Она со злостью стукнула кулачком по подоконнику и опустилась на подвернувшийся стул.
Хорошо.
Она теперь знает то, о чем не должна знать. Как это можно использовать?
Можно устроить мужу скандал. И уйти, хлопнув дверью.
Можно заложить мужа иезуитам. Только она не знает, в чем смысл его аферы и как он насолил Ордену. Исключается. Ее не поймут. Что он попытается скрыться – святые отцы и так догадываются.
Можно подать на развод. Устроить публичный скандал.
А можно…
При мысли о том, что можно опередить мужа, забрать ту прелестную шкатулочку, которую он так тщательно и любовно прячет, а также все свои сбережения, и бежать вместе с любимым шевалье хоть на край света, Матильде стало жарко. Маркиз намерен выставить себя вдовцом? Почему бы и ей не сделать то же самое? Она будет мадам д`Эрбле – ведь Рене так честен, он наверняка предпочтет жениться на ней. Большая часть ее приданого пущена на ветер маркизом, но какая разница? Она – женщина, она понимает, что в шкатулке спрятано драгоценностей на баснословную сумму. Достаточно продать их, и… она не только с лихвой вернет утраченное, но и вытащит из нищеты своего возлюбленного.
Мысль о совместном побеге в ближайшие две–три недели никак не желала покидать головку Матильды. Она уже вообразила себе домик где-нибудь в Лангедоке или Пуатье… домик пастушка и пастушки, увитый плющом и диким виноградом. Райский уединенный уголок, где никто не будет знать, откуда приехала ослепительная красавица и ее спутник. Они с Рене поженятся… уж она найдет способ стать вдовой, можно не сомневаться. Ну, а не найдет – все равно. И потекут тихие, счастливые дни. Какая-нибудь искусная знахарка поставит Рене на ноги – это наверняка возможно, ведь он сильно хромает только на улице, а, очутившись с ней наедине, точно забывает про свое увечье… ах, любовь и нежность, которыми она его одаряет, творят чудеса…
От грез о грядущем счастье и от мысли устроить это счастье своими руками Матильда едва не запела.
Нужно будет только убедить Рене не противиться ее решению. К тому же он хорошо разбирается в драгоценностях и имеет свободу передвижения… нужно будет принести и показать ему шкатулку маркиза. Пусть ахнет. Это ее приданое.
…Шкатулка…
Матильда обнаружила ее случайно.
Подоконник в ее спальне, оказывается, открывался при нажатии на определенный участок доски. И там, в темной нише, завернутая в холщовый мешок, находилась дивной красоты вещь. У маркизы дух перехватило. Некоторое время она даже дышать боялась – просто стояла и любовалась. Затем открыла крышку – и сияние камней и золота почти ослепило ее. Это было великолепно, это было невероятно… но шкатулка и ее содержимое существовали.
Сначала Матильда решила, что муж подарит ей этот чудесный ларец на день ангела или годовщину свадьбы. Как у нее хватило выдержки не признаться ему в том, что она нашла шкатулку раньше срока – она и сама не понимала. Но, однако, придержала язык за зубами. В день ангела муж подарил ей кольцо – но оно и рядом не стояло с волшебными украшениями из тайника. Обиженная молодая женщина решила, что шкатулка предназначена возможной сопернице. Однако, маркиз любовниц не имел.
Пришлось признать, что драгоценности отложены для иных целей.
Год она любовалась, просто любовалась. Осторожность ей не изменила – она аккуратно складывала драгоценности ровно в том порядке, в каком они лежали, муж ни о чем не подозревал.
А полгода назад женское тщеславие заставило ее надеть сначала сережки с изумрудами, затем колье, затем – перстни и диадему. Из опасения, что муж узнает обо всем и заберет шкатулку, она выходила из дома в совершенно обычном виде, и наряжалась уже в карете. К тому же хвастаться Матильда решила только самым близким своим подругам.
Спору нет, ей нравилось почти все, что было в шкатулке.
Нынче утром, придя к окончательному решению бежать, она взяла самые никудышные серьги и отправилась в Орлеан – к ювелиру.
Она считала, что разбирается в камнях и оправе. Но ее ждал удар. То, что она ценила так невысоко, оказалось вещью баснословной стоимости. Девять тысяч ливров за пустяковые сережки. Ювелир даже не задумался, и – в этом она была вполне уверена! – назначил цену несколько ниже, чем реальная. А ведь в шкатулке находились по-настоящему прекрасные вещи…
Серьги она продала, не раздумывая. Тут же, не сходя с места, договорилась о новом визите.
Таким образом, деньги на бегство у нее появились сразу и без особых проблем.
Она вернулась в поместье, сияя от счастья и гордости – дело, которое она задумала, начиналось так удачно!
Каково же было ее изумление, когда она обнаружила, что ее дражайший супруг, который вроде как собирался ехать по делам, стоит на крыльце дома и разговаривает с милым кузеном!
- Дорогая, ты была в городе? – спросил маркиз.
- Да! – небрежно ответила она. – Ездила к ювелиру. На последнем приеме у меня из перстня вывалился камень, пришлось отдать в починку. Заодно посмотрела кое-что для себя.
Она врала уверенно и вдохновенно, что с ней случалось очень редко.
Вранье не разоблачили.
Матильда прошествовала в дом, не забыв одарить любовника нежным взглядом.
Вечером ее везение продолжилось: муж все же уехал.
Пора было начинать уговоры.

0

19

…- Я не могу больше это терпеть! – восклицала она, заламывая руки, и, кажется, сама искренне верила в то, что говорит. – Я только теперь понимаю, что такое быть любимой. Я женщина, и я нуждаюсь в опеке и ласке. То, что я имела до встречи с тобой – это жалкая подделка под настоящие чувства. Он грабил меня, ему нужна была не я, а мое приданое. Он презирает меня, считает дурочкой, истеричкой, он вечно ставит меня в положение неразумной крохи, которой нужна опека. Рене, я более не в силах врать себе. Я хочу принадлежать тебе, только тебе. Я не способна лицемерить.
Поток слов продолжался уже второй час. Начался он еще до полуночи, а теперь луна переместилась ровно на две половицы, и подбиралась к письменному столу.
Матильда сначала лежала, потом ходила по комнате, потом у нее замерзли ступни ног, и она вновь перебралась на кровать, в тепло.
Рене понимал причину снедающего ее беспокойства, но никак не проявлял свои эмоции. Просто слушал. И эта якобы спокойная отрешенность действовала на Матильду как красная тряпка на быка.
Она убеждала, вкладывая в свои слова максимум эмоций. Эмоции – вот то, на что она была мастерица. Актрисы на роль Героини из труппы Бургундского Отеля могли бы позавидовать экспрессии и богатству интонаций голоса маркизы де Сессак, а также позам, которые она принимала.
Это было в высшей степени эффектно.
И влюбленный мужчина, пожалуй, поверил бы искренности ее заверений. Но Рене был нисколько не влюблен, а потому слышал все иначе, трезво и холодно. Он уже устал от употребления своей нежной подругой местоимения «Я». Она говорила о совместном будущем, рисовала райские кущи – но рассказ велся от первого лица. «Я сделала», «Я уверена, что мне и тебе там понравится», «Моя безопасность», «Мое будущее».
Было ясно, что редко возникавшее в этом вдохновенном монологе «нас» и «ты» значения не имеет. Ей важно было пережить волнующее приключение, она ощущала себя героиней любовного романа, невинной жертвой, которая убегает из лап злодея, принцессой из зачарованного замка, которую сторожит огнедышащий дракон.
Ее рыцарь храмлет, он увечный калека? О, пустяки!
Он беден? Она отдаст ему все, чем владеет.
Естественно, что брак подразумевался сам собой. Маркиза намерена была тотчас забыть, что двоемужницы караются по законам светским и церковным. Она упоенно лелеяла мечту стать мадам д`Эрбле.
Сначала она сказала, что они убегут к нему в поместье. Рене мягко сказал ей, что поместья у него нет. Тот десяток домишек, затерянных где-то в болотистой местности на севере Лангедока и носящих название Эрбле, вряд ли придется по вкусу маркизе де Сессак, а жить в крестьянском доме она точно не сможет. Клочок почти бесполезной земли – единственное наследство, доставшееся ему от матери. Он не беден, он попросту нищий.
Матильда не понимала. Когда до нее, наконец, дошел смысл его слов, она на секунду нахмурилась. Затем взор ее просиял.
- О, Рене, это не преграда! Забудьте! Мы купим землю, и все наладится!
- Каким образом, мадам?
Разозленная официальным обращением «мадам» вместо какого-либо более интимного и нежного, Матильда вскочила с постели.
- У меня есть средства! Я очень богата! Вот, смотрите!
Она схватила его за обе руки и решительно стянула с постели. Рене только в последнюю секунду вспомнил, что ему полагается неловко спрыгнуть вниз – он вообще частенько забывал о мнимом увечье, когда они оставались наедине с Матильдой. Но сейчас – убедительно дохромал до окна.
Матильда с самым торжествующим видом открыла тайник. Не без труда вытащила на свет божий шкатулку. И распахнула крышку.
Тусклое сияние в лунном свете.
Дивное зрелище для знатока. Непосильный соблазн для слабого духом. Ничего удивительного, что за эту красоту дражайший родственник пошел на преступление. Он прекрасно знал, сколько стоят все эти цепочки, колье, перстни и печатки, диадемы и серьги, застежки для поясов и прочие вещицы…
Шкатулка была. Шкатулка принадлежала Ордену, но ее можно было забрать, как забрал маркиз. Уехать в Лангедок или еще куда. И сделать все так, как нарисовала в мечтах Матильда.
На секунду Рене позволил воображению представить себя самого на крыльце собственного дома. Богатым. Независимым. Но – только на секунду.
В следующую секунду его пальцы осторожно коснулись колье, лежавшего сверху. Подняли изящную безделицу. Поместили в ладонь. А затем – перенесли украшение на шейку маркизы.
Между ним и шкатулкой стояла женщина. И пока она была там, он не мог сам взять шкатулку. Это тоже было бы воровством. Пусть весьма условным, но…
Матильда, словно зачарованная, смотрела, как руки любовника расправляют звенья колье на ее груди. Крупные рубины блеснули зловещим огнем, когда она повернулась к камину – отблеск пламени скользнул по ее лицу. Лицо было напряженным, глаза пылали.
Еще несколько минут назад Рене было жаль эту женщину. Он презирал себя за то, что вынужден был делать с ней, почти ненавидел свое лицедейство. Но сейчас… сейчас ему хотелось, чтобы не он взял шкатулку – чтобы она отдала ее сама, добровольно. Маленькая личная победа на фоне победы Ордена. Неожиданно приятное сознание того, что женщина ради тебя готова на все – даже на преступление.
- Это мое приданое. Я отдаю его тебе. Эта шкатулка не принадлежит моему мужу. Она принадлежит мне. Теперь – и тебе. Это наше будущее, Рене.
Наконец-то – «наше».
Нет, красавица, это не наше будущее. Это будущее аббата д`Эрбле. Но – победа, все же победа.
- Любимый, согласись. Умоляю тебя. Завтра я начну искать покупателя на эти драгоценности. Наше счастье дороже этих побрякушек.
- Ты не сможешь поехать сама. Это будет подозрительно.
- Поедешь ты.
Ее руки берут его ладони и прижимают к бокам шкатулки.
Отдала. Отдала сама. Сама поручила. Значит, и вправду решила предать мужа ради любовника. Ради него самого. Якобы хромого и увечного.
- Скажи да!
И он - говорит. Искренне и почти с любовью. С чувством восторга и облегчения. С каким-то еще чувством, ранее незнакомым, но таким сладким и острым. Чувство превосходства? Торжество? Удовлетворенное честолюбие?
Она, трепеща, жмется к нему, глаза, только что блестевшие от нервного возбуждения, теперь блестят иным огнем.
Женщину, которая только что одарила его по-королевски и дала то, к чему он так стремился, стоит одарить столь же щедро, и так, как она того желает.
Удивительно: первый раз за время их отношений он желает того же…
…Из поместья маркиза де Сессака шевалье д`Эрбле выехал в одиночестве. И вроде как даже с пустыми руками. Но стоило ему выехать с проселочной дороги на основную, ведущую к Орлеану, как его встретили сопровождающие – пять рослых мужчин в монашеском одеянии. Судя по тому, как они держались в седлах, они принадлежали к какой-то очень воинственной церкви. Рене обменялся несколькими словами с предводителем этой группы, причем тот почтительно кланялся и называл Арамиса «монсеньором».
Так они и доехали до Орлеана. В неприметной, но весьма удобной гостинице вновь состоялась встреча с Жуаном Жужаном. Большая часть драгоценностей из ларца перекочевала в руки иезуита.
Жужан не скрывал своего удовлетворения и потирал руки.
Что скрывать – Рене было очень приятно наблюдать за его реакцией. И еще более приятно было слышать лестные слова в свой адрес.
- Когда она отдаст тебе остаток драгоценностей?
Рене вздохнул.
- В этом вся проблема. Она намерена взять их с собой.
- Это уже не проблема, - возразил Жуан. – То, что ты должен сделать: в назначенный час оказаться на дороге. Остальное – не твоя забота.
- А деньги? – спросил Рене.
- Вот сумма, которая должна убедить маркизу в твоей честности. Вряд ли она в ней сомневается, но все же…
Аббат вздрогнул.
- Жуан, что вы намерены с ней сделать?
- Ничего. Наши люди не воюют с такими красотками. Напротив, мы должны будем принять меры по обеспечению ее безопасности. Вряд ли маркиз придет в восторг, обнаружив пропажу… Кстати, за сведения о человеке, который нас предал, тебе будет вынесена отдельная благодарность.
Рене молча кивнул.
- Жуан, вы точно обеспечите ей безопасность?
- Не сомневайтесь, шевалье. Повторяю: это уже не ваша забота, вы свою часть дела сделали.
Оставалось только молча склонить голову. Хотя в глубине души аббат д`Эрбле был уверен, что Жужан говорит только половину правды.
…Рене собрал вещи. Оставлять что-либо в своем временном жилище он не собирался.
Вещей было немного – в основном одежда. Шпага, пистолеты, шляпа, сменный плюмаж к ней. Аббату потребовалось не более получаса, чтобы быть полностью готовым к дороге. Пистолеты он собственноручно зарядил и засунул за пояс. Взвести курок и выстрелить – дело пары секунд.
Хитроумное приспособление, помогавшее ему не забывать о «хромоте», он выбросил за ненадобностью. Наконец-то можно было спокойно ходить и сидеть в седле, не подтягивая одно стремя выше другого. Рене не отказал себе в удовольствии напоследок прогуляться по аллее вдоль пруда. Было уже довольно темно, и двое слуг, встретившихся ему по пути, не признали шевалье, идущего легкой ровной походкой. Тем лучше.
Одно плохо: луна набрала полную силу, ночь обещала быть морозной и ясной. Лунный свет выглядел весьма романтично, но Рене морщился: он бы предпочел ехать по знакомой дороге в темноте.
На душе у шевалье скребли кошки. Ему в любом случае предстояло объяснение с маркизой и неизбежная в этом случае женская истерика. Конечно, Жуан может вмешаться в этот процесс и доходчиво объяснить Матильде, в чем состояла суть претензий Ордена к ее мужу, и почему содержимое шкатулки не может быть использовано лично мадам де Сессак. Более того, слова будут подкреплены денежной компенсацией: маркиза получит весьма симпатичную сумму.
Но вот как Орден намерен позаботиться о безопасности бедняжки?..
Поместить в монастырь? О, это было бы самым лучшим решением. За стенами монастыря она точно будет в безопасности.
Про остальные варианты шевалье старался не думать. Он отлично знал, что дурные мысли имеют привычку материализоваться – причем в самой неудобной форме.
Дурные предчувствия достигли апогея за четверть часа до того, как из дома должна была появиться маркиза. Рене торопливо опустился на колени и погрузился в молитву. Это был единственный доступный ему способ успокоить нервы.
Молитва, похоже, подействовала: липкая невидимая паутина, сковавшая его изнутри, несколько ослабила хватку. К тому же из боковой дверцы в господском доме выскользнули две тени: маркиза и ее камеристка. Даже применив все свое красноречие, Рене не смог добиться от Матильды согласия бежать вдвоем.
Лошади были готовы. Взволнованная, трепещущая от страха и возбуждения маркиза не могла сама сесть в седло: пришлось вдвоем с камеристкой поддерживать ей стремя и буквально поднимать ее на спину лошади. Ехать в мужском платье Матильда отказалась категорически, хотя это было бы куда удобнее. Рене уповал только на Божье провидение и на то, что маркиза была очень хорошей наездницей.
Ветер разогнал облака, луна явилась во всем своем великолепии.
- Поехали! – побелевшими губами прошептала маркиза, осенила себя крестным знамением и дала шпоры коню. Рене последовал за ней – сначала немного позади, затем – стремя в стремя.
Усадьба быстро скрылась за сухими липами. Проехали деревню. Дальше можно было повернуть к переправе через Луару, но шевалье решительно направил коня в другую сторону. Луару они пересекут в другом месте. Вряд ли их хватятся раньше завтрашнего утра, но все же осторожность никогда не бывает излишней. К тому же ночью их должен был ждать Жужан. Объяснение по поводу драгоценностей аббат намерен был переложить именно на него. Жуан умеет быть убедительным. А он… он страшно устал. И ему вновь стыдно смотреть в глаза женщине, которая едет рядом.
…Ни шевалье, ни маркиза не знали, что через четверть часа после их отъезда домой вернулся маркиз де Сессак. Он решил ускорить свой отъезд на две недели и ехать не через Ла-Рошель, а через какой-либо из голландских портов.
Еще через четверть часа маркиз прошел в спальню к жене, и обнаружил, что Матильды нет, постель даже не смята, а тайник пуст.
На подоконнике валялось письмо. Матильда не удержалась от театрального жеста – она написала брошенному супругу все, что про него думала.
Ярость? О, это не то слово!
Вбежавший по звонку камердинер упал на пол, обливаясь кровью – рукояткой виска маркиз оглушил его и рассек лакею висок. Ничего не видя перед собой, Поль де Сессак бросился в конюшню.
Денник, где обычно стояла гнедая кобылка маркизы, был пуст.
Подняли остававшихся в доме слуг.
Маркиз слегка отвел душу, надавав конюху пощечин и застрелив легавого кобеля, который не в добрый час завизжал от радости, увидев любимого хозяина.
Подручный конюха, дрожа от страха, признался: госпожа и ее камеристка уехали менее часа назад. Кажется, их кто-то сопровождал.
Кто-то? Мужчина?
Кто посмел?!
Из задних рядов до слуха маркиза долетел сдавленный смешок. А то господин маркиз не видел, какими глазами хозяйка смотрела на молодого родственника мужа. А то не видел, что молодой родственник смазлив и галантен. И что с того, что калека?
Взревев как раненный, но от этого ставший еще более опасным зверь, маркиз еще раз дал по физиономии конюху и велел спешно седлать лошадей. С собой он взял десяток слуг из самых надежных. Которые, если что, придержат язык за зубами.
...Маркиза, которая отважно предлагала побег и храбрилась до последней минуты, теперь еле держалась в седле. Точнее, ее приходилось поддерживать, чтобы она не упала. Несомненно, Матильде такая любезность нравилась и придавала ей силы, но скорость движения оставляла желать лучшего. Они еле плелись.
Рене кусал губы, но ничего больше сделать не мог. Матильду колотила нервная дрожь, она то и дело впадала в прострацию, поводья держала неверной рукой.
Истерика. Женская истерика. Маркиза, похоже, только сейчас осознала, что зашла слишком далеко, и отступать уже нельзя. Ночная дорога пугала ее. Вокруг царила тишина, нарушаемая редкими криками совы, стуком копыт и невнятным бормотанием – что-то себе под нос бубнила молоденькая камеристка, которая была испугана куда больше, чем госпожа, и к тому же совсем плохо управлялась с лошадью. Шевалье, как мог, помогал бедной девушке.
Они ехали уже третий час, но все еще не покинули пределы владений маркиза де Сессака. Это было плохо. Это было очень плохо.
Когда они миновали перелесок, и выехали на открытое пространство, шевалье нахмурился. Луна светила так, что поле просматривалось из конца в конец. Не менее получаса пройдет, пока они доберутся до нового перелеска. Лошади еле плетутся. А поле проехать надо.
- Матильда, соберитесь. Вы мужественная женщина, я в этом убедился. – Рене говорил как можно более уверенным, но в то же время ласковым голосом. – Нам нужно как можно скорее покинуть владения вашего мужа. До рассвета мы должны добраться до места, где можно будет переждать возможную погоню.
Слово «погоня» было сказано неосторожно. Матильда расширила глаза и наконец-то потеряла сознание как следует. Рене, не ожидавший этого, не успел ее подхватить. Маркиза мягко соскользнула вниз, на землю, припорошенную снегом.
Камеристка тихо охнула, когда увидела, как «хромой» легко соскочил вниз и в два прыжка оказался у обмякшего тела маркизы. Гнедая лошадка тревожно прядала ушами, но стояла спокойно. Рене не без труда удалось разомкнуть женские пальчики, державшие поводья.
Затем пришлось снимать с седла камеристку.
Девушка живо достала нюхательную соль и поднесла флакончик к носу госпожи. Рене растер жидкостью виски Матильды и влил ей в рот несколько капель вина из своей походной флажки.
Маркиза пришла в себя. Но пришлось потерять еще некоторое время, пока она смогла встать на ноги. И еще некоторое время идти, ведя лошадь в поводу.
Затем Матильда вновь ощутила себя героиней романтической пьесы и посчитала нужным повиснуть на шее своего рыцаря с ласками и поцелуями. Рене ее не поощрял. Напротив, вновь самым нежным голосом намекнул на то, что они все еще во владениях маркиза, стало быть – в полной его власти. И если они попадутся… последствия представить себе невозможно.
- Он убьет меня! – ахнула маркиза. И наконец-то выразила желание ехать, ехать как можно скорее.
Последовал обратный процесс. Подать стремя маркизе. Подать стремя камеристке. Вскочить в седло самому.
- Ах, Рене! Вы перестали хромать! – воскликнула маркиза.
- Исцелился… - пробормотал шевалье, наконец-то пуская лошадь в галоп.
…До условленного места оставалось не более лье. Шевалье и его спутницы въехали в небольшую рощицу, дорога запетляла, причудливо изгибаясь. Луна светила так, что никакого дополнительного света не требовалось.
Издалека уже слышался шум падающей воды: то была мельница, за которой владения Сессака заканчивались.
Маркиза, тихо вздохнув, перекрестилась.
- Послушайте, Рене – у меня сердце вот-вот выскочит из груди…
Шевалье на ее слова не обратил почти никакого внимания. Маркиза надула было губки и собралась обижаться.
Но тут увидела то, что секундой ранее привлекло внимание шевалье.
Между деревьев мелькали какие-то быстрые тени.
Матильда де Сессак незамедлительно издала короткий беспомощный стон и потеряла сознание.
Ну, что еще она могла сделать – она, такая хрупкая и нежная?
Рене забылся до того, что выругался при даме. Выругался от души, по-мушкетерски. Впрочем, сделал он это по-испански, и камеристка не поняла ни слова. Зато тон, которым было произнесено ругательство, был бы непонятен разве что совсем глухому человеку.
Служанка перепугалась не меньше госпожи, но сознание не теряла.
- Это люди или звери, сударь? – робко спросила она.
- Люди, – коротко ответил Рене, перехватывая флакон с нюхательной солью.
Он сам был не уверен в том, что это друзья. Совсем не уверен. Жуан не стал бы прятаться.
На дороге показался всадник. Он стремительно приближался к ним. В тот момент, когда он почти поравнялся с живописной группой: служанка, которая держит в поводу трех лошадей, лежащая без сознания маркиза и шевалье, приводящий даму в чувство, луна вышла из-за облачка и залила своим мертвенно-голубым светом все вокруг.
Всадник осадил коня, конь заржал, встал на дыбы и тут же опустился, повинуясь сильной руке хозяина.
Маркиз де Сессак секунду смотрел в глаза любовнику своей жены.
Затем поднял руку.
Выстрел на таком расстоянии может быть только смертельным. Рене не успевал ни увернуться, ни достать свой пистолет.
Дальнейшее развитие событий аббата д`Эрбле уже не касалось. Мертвым все равно.
Но в тот момент, когда маркиз нажал на курок, очнулась Матильда. Она резко приподнялась и...
Мужчины – ни тот, ни другой – не ожидали этого. Пуля, которая должна была прошить сердце шевалье, попала в грудь маркизе де Сессак.
Женщина беззвучно откинулась назад. На лице ее отразилась не боль – изумление и непонимание. Затем она закрыла глаза, дернулась и затихла. На корсаже начало быстро проступать темное пятно.
О втором пистолете маркиз не позаботился.
Несколько мгновений он дикими глазами смотрел на жену.
Затем перевел взгляд на ее любовника.
Рене успел встать, передать госпожу маркизу на руки камеристке и вынуть из ножен клинок.
- Вы хорошо стреляете, милый маркиз! – холодно сказал он. – Я – тоже. Видимо, эта способность у нас в роду передается почти всем мужчинам. Но у меня – два заряда, а вы не позаботились о дополнительном пистолете.
Губы маркиза дрожали.
- Мальчишка! Дрянь! Бастард! Парижский щеголь! Я пришью тебя, не сходя с места.
Рене усмехнулся. Ледяная ярость медленно, но верно подступала к вискам. Так бывало всякий раз перед поединком. Он никому не позволял насмехаться над собой. На иную шуточку можно было ответить шуткой, разящей сильнее шпаги. Но здесь дело мог решить только поединок. Только звон клинков.
И каждый раз, когда у него вот так начинало покалывать виски, он знал, что будет сражаться без пощады. В таком состоянии он только однажды – ранил. Остальные поединки заканчивались смертью противника. Ярость не давала ему промахнуться. Он выматывал соперника целой серией обманных финтов, фехтовал на грани фола, словно издеваясь, открывался для ударов – и все же отражал их. Противники, как правило, его недооценивали. Какую опасность мог представлять для них он – мальчишка в мушкетерской форме, невысокий, такой хлипкий с виду, внешностью больше походивший на хорошенькую женщину, чем на опытного бойца-фехтовальщика?
А ведь он стрелял с дьявольской меткостью, и весьма, весьма неплохо управлялся со шпагой… Впрочем, как он управляется со шпагой, милейший родственник сейчас оценит. В полной мере.
- Вы посмели назвать меня бастардом, сударь?
Вот этого он не прощал. Никогда. Никому.
Если он разительно похож на мать, и ничего не взял от отца, и если с его рождением связана история, которой злые языки силятся запятнать честь его матери – это не значит, что история правдива, а он – незаконнорожденный. И если он с девяти лет воспитывался в монастыре – это не повод думать, что его отправили туда замаливать грехи матери. И вообще…
Он был спокоен. Абсолютно. И смотрел на маркиза как на мертвеца. Заранее. С той секунды, когда маркиз нанес оскорбление ему лично, он имел право на такой поединок.
Маркиз, кажется, считал то же самое. Свое отношение к происходящему он выразил вслух – через плечо. Не глядя на противника, сделав несколько разминочных движений.
- При необходимости прочитаю над тобой отходную молитву. Я умею, не сомневайся. Правда, покаяться будет некому. Священника я с собой не прихватил.
- Я тоже умею. – Рене улыбнулся. – Вам, сударь, повезло больше, чем мне. Я не имею права умереть без покаяния. Зато вам отпущение будет дано точно.
- Кем? – маркиз тоже изобразил на лице улыбку.
- Я рукоположен. И имею право исповедовать.
Брови маркиза поползли вверх.
- Вы? Священник?
Учтивый поклон в ответ. Изящный настолько, что вполне сгодился бы для приема коронованных особ.
- Да, я рукоположен уже три года с лишним.
До Сессака медленно начал доходить смысл сказанных слов.
- И ваша орденская принадлежность, милый родственник?
- Догадайтесь.
Долгая, бесконечно долгая пауза.
И – еле слышно:
- Отлично сыграно, шевалье. Отлично. Вам ведь нужна была не Матильда, правда? Вы воспользовались глупостью моей жены… и моей доверчивостью. Я всегда слишком любил свою милую кузину, чтобы подозревать ее сына в подобной подлости.
Рене улыбался. Улыбался так, что у него челюсти сводило.
- Где шкатулка? Отдайте ее мне, и убирайтесь ко всем чертям.
- Шкатулка не принадлежит вам, сударь. Вспомните о десяти жизнях, которые вы, не задумываясь, принесли в жертву своей алчности. Или их было больше?
Маркиз побелел. Это было видно даже при лунном свете.
- К черту! Вставайте в позицию, дражайший племянник. Я пришью вас и не буду читать над вами молитвы. Это непозволительная роскошь по отношению к вам. Подыхайте и отправляйтесь к дьяволу. Самое место для таких, как вы!
- Рассчитываете уложить немощного калеку в три выпада? Не получится! – аббат принял боевую стойку.
- Шевалье, куда пропала ваша хромота?
- Я исцелился. Чудом. Как раз затем, чтобы дать вам полное удовлетворение, о котором вы меня просите. К бою. И скажите вашим людям, чтобы не вмешивались. Надеюсь, вы поняли, что наши разногласия касаются только нас. Вас и меня.
Словесный поединок был закончен.
Клинки скрестились.
Стылая земля предательски скользила под ногами. Любой подвернувшийся под каблук комок мог изменить ход дуэли.
Рене старался не только тщательно парировать выпады противника - кстати, весьма искусного фехтовальщика, но и держаться таким образом, чтобы избежать мушкетной пули, которая могла прилететь из-за деревьев. Вряд ли маркиз бросился в погоню без надежных людей.
Но вряд ли эти надежные люди умеют метко стрелять в темноте.
И еще. Единственный выстрел, раздавшийся в ночной тишине, вполне мог долететь до ушей других надежных людей. Тех, которые призваны были обеспечить безопасность маркизе де Сессак.
Рене не сомневался, что Жуан ждет на условленном месте. И не только потому, что Ордену требовалась шкатулка.
У Жуана был долг перед аббатом д`Эрбле: полтора года назад Рене спас ему жизнь...
Дружбу двух священников не стоило сравнивать с боевым братством, которое связывало мушкетера Арамиса с тремя его друзьями.
Но все же это тоже была дружба...
...Все же один удар он пропустил. Скрипнул зубами от боли и перекинул шпагу в левую руку. Правая противно ныла, рукав потихоньку намокал от сочившейся крови. Рана была не опасной: так, длинная глубокая царапина, возможно, чуть-чуть рассечена мышца. Кровь будет течь, пока не перевяжешь… Опасность от подобных ран именно в потере крови. В пылу схватки незначительное на первый взгляд повреждение часто замечаешь не сразу. Зато потом, если бой затягивается, неизбежно наступает момент, когда рука неожиданно немеет, и впору сознание терять от слабости. Шпага становится тяжелой, темп боя падает, нападать невозможно, обороняться получается с трудом.
Все это были смутные воспоминания – когда-то, в самом начале службы в мушкетерском полку, он попал в подобную переделку. Потом – во время Ла-Рошельской кампании. Больше – никогда. Зато совет Атоса, гласивший «Если вас ранили в правую руку, перекладывайте шпагу в левую» - он помнил четко.
Маркиз был отличным фехтовальщиком, но он был старше по возрасту. Если изначально аббат имел преимущество в позиции и в силе, то теперь шансы уравнялись. Оба это прекрасно понимали. Маркиз удвоил скорость движений, Рене стал вдвойне осторожней в обороне.
Хотя… если Сессак рассчитывал, что его двоюродный племянник владеет левой рукой хуже, чем правой, то он заблуждался. Фехтование входило в программу обучения в коллегии, и все воспитанники без исключения посвящали этой дисциплине не менее двух часов три раза в неделю. Воспитанник д`Эрбле занимался с индивидуальным педагогом, и не пропускал ни дня. Если мушкетера Арамиса можно было упрекнуть в недостаточной техничности (что требовать с человека, который к моменту вступления в полк всего полтора года держал шпагу в руках), то аббат не без основания считал свою технику близкой к идеальной. Он стал куда более опасным соперником, чем раньше.
И Сессак это вскоре прочувствовал на своей шкуре.
Он тоже пропустил удар - и получил рану в бедро. Покачнулся. Но устоял на ногах.
- Продолжаем! Не думайте, что я попрошу пощады! – крикнул маркиз, снова принимая боевую позицию.
Рене криво улыбнулся. Такая ситуация, как у них, миром не заканчивается. Бой пойдет до тех пор, пока один не упадет мертвым.
Поединок возобновился с прежней яростью. Оба допускали ошибки, но пока это не приводило к развязке.
Мужчины совершенно забыли о том, что они не одни. Перепуганная камеристка, оправившись от первого шока, принялась кричать что есть силы и звать на помощь. Видимо, ее несчастная госпожа еще подавала признаки жизни. Маркиза эти истошные крики раздражали. В голове у Рене мелькнула мысль о том, что если Матильда выживет, он лично год будет служить ежедневные мессы в честь ее избавления от смерти.
Если его самого не отправят на тот свет. Рука ныла все сильнее, левое запястье устало и начало терять привычную гибкость. Он уже не понимал, сколько времени продолжается противостояние. Маркиз, казалось, и не ранен вовсе.
Оба сумели еще раз зацепить соперника: маркиз был ранен в плечо, Рене вторично поцарапало руку. Ту же. Правую. Он был сам виноват - неудачно парировал удар. Но все же парировал.
Маркиз совершил выпад, чуть сильнее, чем нужно, выставил вперед правую ногу - и открылся для ответной атаки.
Аббат увидел это и молниеносно нанес удар.
Но мгновением раньше он понял, что его атака не имеет смысла.
Маркиз упал ничком на мерзлую землю. Сам. Казалось, без посторонней помощи. Шпага даже не успела его толком задеть.
Рене удивленно смотрел на эту картину.
Только потом до его сознания запоздало дошли две вещи.
Первая заключалась в том, что он, кажется, услышал звук выстрела.
Вторая... вторая заключалась в том, что из-за деревьев вышел человек, державший в руках мушкет.
- Доброе утро, аббат! - прокричал он.
Аббат ответил далеко не сразу. Он опустился на колени рядом с телом маркиза и торопливо приложил ладонь к груди поверженного – не им! – соперника.
Труп. Без сомнения. Пуля, вылетевшая из дула мушкета, оказалась смертельной.
Тем временем человек с мушкетом приблизился настолько, что стало возможным без труда четко разглядеть его лицо даже при лунном свете.
- Убит? – спросил человек.
Д`Эрбле поднял голову.
- Жужан, зачем вы это сделали? ЗАЧЕМ ВЫ ЭТО СДЕЛАЛИ?!
- Кажется, вы спрашиваете у вышестоящего по рангу о целесообразности его поступка? – холодно ответил Жуан Жужан, также опускаясь на колени рядом с маркизом.
Рене прикусил губу. Он еле-еле сдерживал себя, и голос отказывался ему повиноваться: предательски срывался на крик, становился резким и неприятно металлическим.
- Да, спрашиваю, черт вас подери!
- Хорошие слова в устах священнослужителя. Будьте покойны, я их услышал. Не воображаете ли вы, что подобное поведение будет вам прощено?
В голосе Жужана явственно послышалась нотка презрения и высокомерия, которую аббат тотчас уловил.
- Это был честный поединок, зачем вы вмешались? Моей жизни ничто не угрожало! А женщина, безопасность которой вы должны были обеспечить, пострадала!
Жужан усмехнулся, вставая и отряхивая с колен снег.
- Согласитесь, заслуженно.
- Зачем вы не вмешались сразу, если видели, что нас настигли и мы вот-вот попадем в ловушку?
- Аббат, вы ведете себя как дурак.
- Я веду себя как дворянин!
- Вы прежде всего священнослужитель!
- Я дворянин, и у меня есть понятия о чести! А вы… Жужан, со спины не убивают!
- Аббат, опомнитесь и возьмите себя в руки.
- Если бы я не держал себя в руках, вы бы давно отправились вслед за маркизом.
Жуан усмехнулся еще раз.
- У вас хватит благородства убить человека, который держит в руках разряженный мушкет, и у которого нет при себе иного оружия?
- Берите шпагу! Немедленно!
- И не подумаю. Во-первых, я заведомо слабее вас в искусстве фехтования. Это будет не поединок, а убийство. Во-вторых, я – лицо духовное. В-третьих, и вы – лицо духовное, а не мушкетер его величества. В-четвертых, я ваш друг, Рене.
- Подите к черту с вашей дружбой! – прошипел Рене, вскакивая. – Друзья так не поступают!
Он в ярости сломал о колено свой клинок и бросился к деревьям.
Прислонился к стволу огромного вяза и замер, точно обессилев. Гнев и отчаяние душили его.
К нему никто не подходил.
Он видел, как подъехали люди Жужана, как унесли мертвого Сессака, как быстро и сноровисто соорудили носилки для бедной маркизы – значит, она все же была жива…
Все это замечали его глаза, но не замечало сознание.
Холодный ветер мало-помалу помогал ему опомниться.
Луна закатилась за набежавшие перед рассветом облака. Все вокруг стало блекло-серым.
Рене дрожал уже не от ярости, а от холода. Боль в руке окончательно отрезвила его.
Черт… он же ранен. Причем дважды. Рукав дублета был липким от крови. Так нельзя, нужно дойти до мельницы и позаботиться о себе.
Сзади заскрипел снег.
Рене не оглянулся. Он знал, кто это.
Жужан прислонился к тому же вязу – чуть левее.
- Прежде, чем послать меня к черту и вызвать на дуэль, уясни себе одну вещь, Рене. Я желал и желаю тебе только блага. Я думал, ты – взрослый мужчина. Но сейчас увидел перед собой неразумного мальчишку, который сошел с ума от одной мысли о том, что он размахивает шпагой. Тебя несло, Рене. Ты был невменяем. Тебе хотелось самому прикончить Сессака.
Да, ему самому хотелось прикончить Сессака.
- Жуан, дуэль – это разговор двоих. Мое мнение насчет выстрела в спину остается неизменным. За упоминание черта прошу прощения. За глупый срыв – тоже. Применяй какие угодно наказания, но…
Озябшего плеча коснулась рука, чем-то напоминавшая тяжелую длань Портоса.
- Он бы уложил тебя через секунду. У него в руке был кинжал. Он нагнулся, чтобы достать его из голенища и метнуть в тебя. Это было первое соображение, заставившее меня выстрелить. Ты спас мне жизнь. И я об этом никогда не забуду.
Жуан помолчал.
- Второе соображение, господин любитель честных поединков, заключалось в приказе человека, который является начальником для меня. Мне было приказано не дать вам самому стать палачом предателя. Маркиза, вашего кровного родственника, покарало божественное правосудие. Его покарал Орден. Отдайте эту победу Ордену, Рене. Вы помните о своих победах и постоянно забываете, что каждый из нас – лишь орудие в руках всемогущего Господа. Я сказал вам все, что хотел. Помолитесь, и ступайте к мельнице. Да не задерживайтесь. Там врач, он оказывает помощь бедняжке де Сессак, и окажет ее вам. Впрочем… рана маркизы – это вынужденная плата за оказанные нам услуги. Орден умеет быть щедрым. Если мадам де Сессак выживет, то она не будет ни о чем жалеть, поверьте мне.
- Правосудие Ордена всегда выглядит так, как сегодня? – горько усмехнулся Рене.
- Не всегда. Но всегда настигает виновного. К вящей славе Господней.
- К вящей славе Господней, - эхом откликнулся аббат, склоняя голову.
…Мадам де Сессак была жива. Жизнь маркизе спасли пластинки корсета и ладанка, сдвинувшаяся в сторону. Пуля не задела жизненно важных органов.
В тот момент, когда Рене и Жуан зашли в комнату, маркиза вновь находилась без сознания – болевой шок оказался слишком серьезным испытанием для хрупкой, изнеженной аристократки, самой тяжелой травмой которой до этого являлась вывихнутая когда-то в детстве рука: Матильда неудачно упала с лошади.
Операция была закончена, лекарь мыл руки.
- Ну как? – спросил его Жужан.
- Монсеньор, она выживет. Я уже удалил пулю. Постарался сделать так, чтобы мадам и в будущем смогла носить декольтированные платья, но, боюсь, ее красоте все же нанесен некий неизгладимый урон… Кому-нибудь еще нужна моя помощь?
- Шевалье ранен, посмотрите, чем ему можно помочь.
Рене, морщась от боли, скинул одежду. Рука окончательно онемела и отказывалась двигаться. Эскулап, привезенный из Орлеана, одобрительно покачал головой.
- Хорошая работа, ничего не скажешь. Придется потерпеть, сударь. Первая рана пустяковая, а второй раз вас зацепили основательно. Выпейте вина, это поможет вам не так страдать.
Аббат отказываться не стал: знал по опыту, что больно будет. На обнаженную до самого плеча руку смотреть не хотелось. На чужую кровь бывший мушкетер взирал бестрепетно и мог оказать любую помощь, как не раз и случалось. Но своей не выносил совершенно. Стыдно признаться, но он всякий раз бывал на грани обморока при виде собственных ран.
Хорошо еще, что лекарь не стал вдаваться в подробности того, что собирался сделать. Видимо, разглядел несколько характерных белых отметин, которые явно имели то же происхождение, что и нынешние раны. И понял, что успокаивать пациента не надо.
Крепкое вино ударило в голову, аббат на некоторое время забылся. Больно не было вовсе.
С чего это Жужан смотрит на него страдальческими глазами? Распорядился бы лучше, чтобы приготовили свежую одежду. Не ехать же неизвестно сколько в неизвестно каком направлении в костюме, пропитанном кровью?
Ловкие пальцы хирурга сноровисто делали свое дело. На рану наложили швы, царапину обильно смазазали целительной мазью и перевязали с величайшим искусством. Острая боль не возвращалась. Аббат поблагодарил лекаря.
Ему подали чистую одежду: Жуан все предусмотрел.
- Можете передохнуть полчаса, потом мы поедем.
Рене подсел к постели маркизы. Оглянулся на Жуана.
- Вы позаботитесь о бедняжке? Не оставлять же ее здесь.
- Мы и ждем сестер из монастыря Святой Сесилии. Это община бенедиктинок, она здесь неподалеку. Они возьмут маркизу к себе до тех пор, пока она будет нуждаться в помощи.
- Но как вы объяснили им, что она…
Жуан вновь положил руку на плечо приятелю.
- Все предусмотрено. Не волнуйтесь. Лучше подремлите…
В комнате остались только аббат и маркиза. Рене хотел перебраться в кресло и отдохнуть. Но его остановил слабый, как дыхание, голос:
- Вы живы, шевалье?
- Не надо разговаривать…
- Что со мной? – она говорила очень медленно и очень тихо.
- Вы ранены. Серьезно. Вам нужен покой.
Она судорожно вздохнула. Прикрыла глаза. Попыталась пошевелить рукой – Рене торопливо остановил ее, накрыв сверху своей ладонью. Бедняжке, видимо, только это и требовалось, она тотчас затихла.
- А… маркиз… там был мой муж? Или… ничего не помню…
Рене секунду колебался.
- Маркиз убит, мадам.
Она даже не удивилась. Только чуть кивнула в знак того, что поняла.
- Это сделали вы?
- Нет, мадам. Не я.
- Слава Богу… Но теперь… нет причины бежать… вернемся…
Аббат отрицательно покачал головой.
- Почему?
Ответить на этот простой вопрос было неимоверно сложно, хотя сам ответ был очевиден.
- Потому, что я священник, мадам.
Она не поверила. В глазах мелькнул слабый огонек.
- Вы?
- Да, я.
Потребовалось некоторое время, чтобы она начала осознавать это признание. Рене не мешал ей. Он вновь чувствовал себя безмерно виноватым перед этой женщиной. Нужно было что-то говорить, чтобы поддержать ее, объяснять ситуацию. Но сил не было. И слов нужных не было. Те, что приходили в голову, прозвучали бы цинично. Или банально. Или фальшиво.
Матильда просто смотрела в потолок. Совершенно спокойными глазами. Она понимала – и не понимала одновременно.
- Не волнуйтесь. Я буду молиться за вас так сильно и искренне, как только умею. Теперь все будет хорошо. Вы поправитесь, вы унаследуете земли мужа… вы молоды и еще найдете свое счастье.
Рене поцеловал ее маленькую, холодную ладошку.
- Я буду вашей любовницей…
Возражать женщине, которая находилась на грани сна и яви, было невозможно.
- Мы подумаем об этом потом, - мягко сказал Рене. – Хорошо? Сейчас вам нужно поправляться и отдыхать…
- Поправляться и отдыхать… - машинально повторила она. Снадобья, данные ей врачом, действовали: она вновь погружалась в целительное небытие. – Рене…
- Да, сударыня?
На ее бледных губах появилась странная улыбка.
- Рене… святой Рене… как мило… быть любовницей святого…
Аббат собирался возразить, но опоздал. Пока он подбирал слова, Матильда де Сессак уснула...

0

20

… - Я не святой, - со вздохом сказал аббат, отстраняя от себя прелестную Елизавету Ковентри. – Но в шесть утра привык находиться на службе. Отпустите меня, умоляю. Я опоздаю, пойдут толки…
- Толки уже пошли! – засмеялась молодая женщина. – Но не про меня, а про вас. Про то, что вы слишком быстро делаете карьеру. Правда ли, что вас отправляют в Мадрид на учебу?
- Правда! – Рене торопливо натягивал чулки.
- Надолго? – Елизавета надула губки и тяжело вздохнула.
- На год. Это великая честь, вы понимаете.
- О, я не сомневаюсь, что после вашего возвращения назад мне предстоит быть любовницей епископа.
- Смеетесь?
- Ничуть. Вам так пойдет фиолетовый цвет.
- Пожалейте вашего мужа.
- Муууууж. – мадам Ковентри усмехнулась. – Муж никуда не денется. Он мой. Увы, до самой смерти.
За время этого диалога аббат успел почти полностью одеться.
- Ангел мой, помогите мне. Застежка сзади, я не справлюсь…
Женщина рассмеялась еще громче.
- Надо полагать, что вы представляете меня в роли служки! Хорошо. Буду служкой. Но дайте мне слово, что вечером я буду вас разоблачать. Это доставляет мне куда больше удовольствия.
- А господин Ковентри?
- Опять вы о нем!
- Мне его жаль, если честно.
- А разве не такова участь большинства мужей? – Елизавета запустила пальчики в волосы аббата и притянула его к себе. – Не будьте наивным. И моралистом не будьте. Вам не идет.
- Вы смеетесь над супружеской верностью?
- Нет, не смеюсь. Я знаю, что мой увалень в нужный момент отдаст за меня жизнь. Вы слышали романтическую историю? Некая маркиза де Сессак ехала в гости, одна, только в сопровождении камеристки. Ее муж, томимый тревогой за молодую жену, отправился следом. На маркизу напали неизвестные злоумышленники. И вы представьте только – маркиз защищал жену до последней капли крови. Его убили предательски, выстрелом в спину. Но подоспела подмога, и маркиза осталась жива…
К счастью, аббат наклонился, обуваясь. Иначе бы Елизавета испугалась выражения, которое появилось у него на лице.
- Как трогательно! – ответил он, выпрямившись.
- В высшей степени! – подтвердила она. – Ну, ступайте… Вам никогда не придется заниматься подобным самопожертвованием.
- Это почему же?
- Потому что жены у вас никогда не будет.
Возразить на это утверждение было нечего.

История девятая. Про то, что ученики со временем догоняют своих учителей

- Вы уже определились со своими предпочтениями, аббат?
- Да, ваше преосвященство.
- И это… - пожилой священник намеренно сделал паузу, внимательно следя за лицом своего молодого собеседника.
- Если бы мне позволили выбирать самому, то я бы предпочел дипломатическую стезю в Старом Свете.
Глаза молодого иезуита были скромно опущены вниз, а потому старший по возрасту и рангу даже не попытался сдержать довольную улыбку, которая мелькнула на его лице – и тут же угасла.
- Почему не в Новом?
Ответ последовал незамедлительно:
- В Новый Свет сейчас рвутся все. Но я прекрасно понимаю, что мое здоровье не позволит мне работать там. Я плохо переношу жару и сырость. Если Ордену будет угодно видеть меня в колониях – я забуду про свои болезни, но все же Европа мне ближе.
- Ценю вашу откровенность. Вы честны перед собой, и это достойно похвалы.
Легкий кивок – даже смущенный.
- Ваше преосвященство, вы постоянно хвалите меня, и я, право, не знаю, чем заслужил ваше расположение.
Прелат хмыкнул и снова улыбнулся.
- Вы умны, Рене. Вы знаете себе цену и не намерены ее сбивать. Вы из тех людей, которые легко произносят фразы «Я хочу» и «В моих интересах», но в то же время не забывают про фразы «Хотят другие» и «В общих интересах». Вы идете на компромисс, когда это нужно, и потрясающе неуступчивы, когда речь идет о вещах важных и принципиальных. Вы выделяете суть и ориентируетесь только на нее. Кроме того, у вас есть очень важная черта.
- Какая же?
- Вы непритворно скромны. Хотя наверняка знаете, что Бог одарил вас массой талантов.
- За которые Он с меня строго спросит.
Старый иезуит вздохнул.
- Все, что я перечислил, ценят многие. Но я уважаю вас за другое.
- За что же?
- Вы не потеряли еще искренности в молитве. Я случайно слышал вчера, как вы молитесь…
Бледные щеки аббата д`Эрбле вспыхнули от смущения. Но смущение это было несколько иного свойства, чем мог бы предположить духовный наставник.
Он вовсе не ожидал заработать похвалу. И не лицемерил, когда стоял на коленях три часа кряду, не поднимая низко склоненной головы. Если честно, с ним давно такого не случалось – года три точно. Но здесь, в Испании, молитва стала ему жизненно необходима…
Ему было не с кем общаться. Совершенно.
По возрасту и по положению он находился в совершенно ином промежутке, нежели молодежь, обучавшаяся в колледже – но все же жил вместе со всеми, и даже отдельной кельи не имел. Имеющуюся приходилось делить с еще одним экстерном – на счастье, тот тоже имел не самый буйный характер. Но они были разными, и преследовали разные цели.
Его окружали в основном испанцы. Было несколько итальянцев. И он один – француз. Говорить уже который месяц подряд приходилось либо на латыни, либо на испанском. Во всем можно найти свою пользу: его произношение стало безупречным, акцент окончательно исчез.
Невольное одиночество превратилось в отшельничество. Сознательное, но от этого не менее горькое. Хотя… в детстве было хуже. В детстве он многого не понимал, а потому пытался бороться. Теперь – понимал, и воспринимал как благо. Часами сидел в библиотеке коллегии, жадно читал все, что задавали и сверх того. С книгой просиживал и в саду, примыкавшем к жилому корпусу – свежий воздух был все же необходим.
Его куда-то звали – он вежливо отказывался. Крошечная стипендия, которую ему выплачивали, давала возможность вести самый скромный образ жизни. Те невеликие финансовые запасы, которые он привез с собой, давно были исчерпаны: жизнь в любой столице дорога.
Денег не было. Кредиторов не было. Он выбирался в город только побродить по книжным лавкам, купить себе бумаги, чернил и перьев. Может быть, обновить что-то из мелочей вроде воротничка или манжет.
Все это напоминало годы учения в семинарии. Тогда он тоже был аскетом поневоле. Но тогда ему было семнадцать… восемнадцать…
Сейчас ему исполнилось тридцать два.
В девятнадцать он уже совершил ошибку, которая стоила ему слишком дорого и перечеркнула все то, чего он так старательно добивался много лет.
Теперь у него не было права ошибаться.
И надеяться что-то получить он мог только от Бога. Потому и молился, как когда-то в восемнадцать лет: много и горячо. Разве что раньше молитва шла больше от сердца, а теперь – от ума.
Он был аскетом, монахом, книжником. Его образ жизни можно было легко отгадать по правой руке, на которой оставили легкие, но прочные мозоли перо (писать приходилось постоянно) и четки, перебираемые многократно в течение дня.
Но шпагу эта рука держать не разучилась. И пистолет – тоже.
- Вы много молитесь, много времени проводите в библиотеке, - в такт его мыслям сказал старый иезуит.
Рене кивнул. Что толку отрицать очевидное.
- И это неправильно!
Синие глаза впервые с начала беседы распахнулись. На лице отразилось бесконечное удивление.
- Почему, ваше преосвященство?
- Потому что вы молоды. Потому, что вы привлекательны. Потому, что на борьбу с собой вы направляете слишком много сил. Ваш аскетизм иссушает ум. Не нужно излишней скромности – она легко переходит в гордыню.
Голос наставника стал жестким.
- Не удаляйтесь от жизни, если желаете быть дипломатом. Дипломат не строит из себя аскета. Он воздержан лишь там, где ему нужно. Дипломат умеет быть принятым в обществе, умеет слушать, умеет быть больше, чем видят остальные… Вам не семьдесят лет. И я не разглядел в вас ни задатков святого затворника, ни миссионера, ни ученого. Ваш ум не направлен на эти сферы.
- Но ваше преосвященство… - начал было сбитый с толку аббат. Его остановил повелительный жест.
- Молчите. И слушайте. Сейчас пойдете к моему казначею, он выдаст вам сумму, достаточную для того, чтобы снимать квартиру или даже домик. Нечего ютиться как студент и считать себя зависимым. Свое смирение вы уже доказали. Денег, которые вы получите, хватит на то, чтобы вести жизнь, приличную человеку вашего положения. Наймите слугу. Наймите кухарку. Оденьтесь. И, наконец, начните знакомиться с Мадридом. На следующей неделе я представлю вас ко двору короля. Все. Ступайте.
Рене, потерявший дар речи от этого заявления, еле нашел силы изобразить почтительный поклон.
…Через три дня после этого разговора аббат д`Эрбле стал арендатором маленького домика на окраине столицы и примыкавшего к нему крошечного садика. Район был заселен в основном зажиточными буржуа, что обеспечивало относительный порядок и спокойствие. По сравнению с парижской улицей Вожирар здесь вообще царили уют, тишина и чистота.
Домик был двухэтажный: три комнаты наверху, внизу – помещение для прислуги и кухня.
Штат прислуги ограничивался пожилой вдовой, которая за сходную плату согласилась и прибираться в комнатах, и готовить еду. Слугу Рене нанимать не стал – пока что вполне можно было справляться самому. К тому же он рассчитывал на то, что через какое-то время из Франции приедет Базен: он сразу написал ему, и ждал ответа. Ему нужен был проверенный и безусловно преданный ему человек.
Теперь по утрам приходилось вставать на полчаса раньше, но Рене и так был ранней пташкой. Это неудобство с лихвой компенсировалось многими приятностями: по ночам никто не храпел на всю комнату, не раскидывал где попало вещи, кровать была мягкой, удобной и широкой. Окно спальни выходило на восток, и солнце не покидало комнату почти до полудня. В полдень можно было легко спастись от палящих лучей с помощью плотных шпалер.
Он был здесь полноправным хозяином.
Человек, доход которого неожиданно увеличился, должен иметь иные привычки, чем бедняк. Человек, который собирается вращаться в высшем обществе, должен забыть о том, что он только что был отшельником.
На специальной подставке у камина вновь появились щипцы для завивки волос. Полочку у зеркала (кстати сказать, в келье большого зеркала не было) занял целый ряд баночек с ароматным и крайне полезным для внешности содержимым: притирания, ароматические масла, духи.
Гардероб аббат обновил тоже – весь и сразу, за что получил от обрадованного портного солидную скидку. Новая одежда еще не была готова, но сама мысль о том, что вот-вот предстоит получить ее, радовала необычайно.
Часть заказанного шилась для духовного лица, каким господин д`Эрбле и являлся по статусу. Другая часть шилась для человека светского, вращающегося в высших кругах и имеющего хороший вкус.
Ах, да. Был еще весьма приятный визит к ювелиру. И не менее приятный - к цирюльнику, который придал локонам аббата нужную форму.
Завиваться Рене решил сам. Он умел. Но, оказывается, отвык. Потому возобновление регулярной практики применения щипцов сопровождалось негромким, сквозь зубы, чертыханием: проклятые прядки не желали лежать так, как было задумано.
Накануне назначенного срока он явился в коллегию щеголь щеголем.
Результат превзошел все мыслимые и немыслимые ожидания: его просто перестали узнавать даже те, с кем он общался каждый день.
Стряхнув с себя книжную пыль и напускное смирение, аббат д`Эрбле вновь стал похож на мушкетера Арамиса, каким был несколько лет назад.
Все повторялось, но с каким-то совершенно другим значением. Первый раз его представляли сильным мира сего, когда ему только-только сравнялось восемнадцать. Как подающего надежды юношу, который может умножить славу французских прелатов.
Надежды не оправдались. Аббатом он стал очень поздно. По своему положению он, честно говоря, мало чем отличается от мальчишки, который не смел поднять глаза, чтобы не видеть, как на него смотрят блистательные красавицы, посещавшие салон мадам Рамбуйе.
Но жизненный опыт никуда не денешь, и аббат д`Эрбле глаза прятать не будет.
- Донна Инес, наш французский гость.
Протянутая для поцелуя сухопарая рука пожилой дамы. Чопорная, но вполне милостивая улыбка.
Шелестящим шепотком – за спиной: «Протеже дона Игнасио… возлагают надежды… доказал свое право… говорят, что…».
Даже смешно немного. Который год он только и делает, что не оправдывает чьи-то надежды, которые на него незаслуженно продолжают возлагать все новые и новые люди. Шепоток за спиной и многозначительные взгляды немало льстили самолюбию восемнадцатилетнего семинариста. Аббат куда более трезво смотрит на мир.
Аббат умеет занять дам беседой на интересующие их темы. Ответить на вопросы о себе легким, светским тоном. На что-то – не отвечать вовсе, ловко переводя разговор в другое русло. Чопорность во взоре донны Инес, хозяйки салона, бывшей статс-дамы королевы, постепенно пропадает. Улыбка становится почти искренней.
У дона Рене – отличное произношение. Он уже бывал в Испании?
Нет, не бывал. Никогда. Очевидная ложь легко срывается с губ – дон Рене отлично помнит, что свой предыдущий визит в эту благословенную страну лучше оставить в тайне... собственное спокойствие и спокойствие одной юной воспитанницы некоего монастыря в Тулузе того стоит.
Подать одной случайно оброненный платок. Похвалить (искренне!) злобную тонконогую левретку, которую держит на руках другая. Благословить собственную память, услужливо подсказавшую имя хозяйки собачки – донна Анхелита. Муж красавицы – военный советник короля.
Донна Бенвенида, донна Констанца, донна Эдельмира…
А еще говорят, что испанки чаще сидят дома. От обилия молодых красивых лиц потеряться недолго – даже странно, что придворных дам французского королевского двора считают самыми привлекательными!
Донна Исабель, донна Ракель… Донья Анарда – любимица королевы. Менина, привычнее сказать - фрейлина.
Мужчины здороваются и знакомятся куда более сдержанно. Оценивают силу рукопожатия, выражение лица.
Дон Кристобаль, дон Хуан-Филипп, дон Рамирес… Все, как один – в черном, в темно-фиолетовом, в лиловом. Роскошные украшения, массивные золотые цепи на груди, тончайшие кружева.
Похоже, что все-таки его примет в свой круг молодежь. В старики он явно не годится по возрасту, людей среднего возраста в зале мало. И они предпочитают сохранять за собой право быть с молодыми. Может быть, чуть более сдержанно себя ведут.
Дон Хорхе. Дон Себастьен.
Наряд духовного лица немного странно выглядит в этом собрании. Однако, дон Себастьен, облаченный в сутану, ничуть не стесняется свой принадлежности к церкви. Он еще довольно молод – нет и тридцати семи, но вот-вот будет рукоположен в сан архиепископа.
Рене представляют как светское лицо. Аббат несколько стесняется того, что он нынче вечером облачен в камзол и при шпаге. Но его успокаивают: орденская принадлежность, слава Богу, позволяет ему носить светское платье на подобных мероприятиях. Дон Себастьен, доминиканец, такой возможности лишен.
Разговаривая с доном Себастьеном, аббат увлекается беседой, и на какое-то время перестает замечать все, что творится вокруг.
А между тем его продолжают пристально разглядывать дамы. Хотя бы потому, что прочие лица успели примелькаться, и на фоне их новое неизбежно выделяется и привлекает внимание. К тому же господин француз предпочел одеться в белый костюм, и резко отличается от остальных мужчин. И, наконец, господин француз необычайно хорош собой. Может быть, избалованные француженки и не ценят своих соотечественников, но в Испании мужчина, имеющий светлую кожу, темные, но не черные волосы откровенно холодного оттенка и синие глаза, просто обречен быть замеченным женщинами.
- Вы, духовные лица, кажется, не вполне понимаете, что происходит в мире! – в голосе одного из собеседников явно сквозили нотки раздражения. Но никто, кроме того, к кому была обращена эта реплика, не смог бы даже заподозрить, что говоривший пребывает в скверном расположении духа: на лице мужчины светилась вполне доброжелательная улыбка, наклон головы свидетельствовал о внимании к собеседнику. Рука, державшая бокал с вином, спокойно лежала на подлокотнике кресла. Мирная светская беседа в полголоса, не привлекающая чьего-либо внимания.
- Отнюдь! – живо отозвался второй собеседник. Его принадлежность к святой матери-Церкви выдавал разве что черный цвет и нарочитая строгость воротничка и манжет. – Как раз мы отлично понимаем, что к чему… иной раз даже лучше тех, кто выбрал политику в качестве основного дела своей жизни.
Первый чуть покачал головой. Жест можно было одинаково легко истолковать и в качестве утвердительного одобрения, и в качестве мягкого порицания. Второй отреагировал самой любезной улыбкой и продолжил тем же спокойным тоном:
- И в качестве подтверждения моих слов я хочу показать вам одну бумагу, которую получил около недели назад… по своим каналам. Вы же прекрасно знаете, граф, что у нас своя сеть осведомителей и своя тайная полиция во многих странах. В том числе и в тех, которые не являются дружественными для Испании… Мне кажется, содержание этой записки будет интересно именно вам… вам и нашему дорогому властителю, наихристианнейшему королю.
Бумагу взяла холеная, полная рука, украшенная редкой красоты перстнями. Взяла жестом, который невольно изобличал привычку указывать, а не подчиняться.
Обладатель духовного сана и епископского аметистового перстня на руке искоса поглядывал на своего оппонента. Лицо его было исполнено лучезарной радости и умиротворения. Так, пожалуй, и должен выглядеть человек, который только что сделал ближнему своему осознанную – и очень большую притом! – гадость с заранее просчитанными последствиями.
Последствия не заставили себя ждать.
Лицо того, кто носил графский титул, потеряло спокойствие и невозмутимость. Он побелел и напрягся. Потом залпом вылил в себя содержимое бокала. Нахмурился. Снова перечитал короткую – в семь или восемь строк – записку.
- Дьявольщина!!!
Лицо священника стало не просто лучезарным – его озарил прямо-таки божественный свет.
- Спасибо, ваше преосвященство. Я вынужден… вынужден покинуть вас. Извините, вопрос не терпит отлагательств.
- Подождите, торопыга вы этакий! – обладатель аметистового перстня остановил его мягким жестом. – Подождите. Вы меня только что упрекнули в недостаточной дальновидности. Теперь я могу объяснить ее причины.
Граф уселся на прежнее место. Вид у него был самый подавленный и озадаченный.
- Видите вон того молодого человека в белом камзоле? Он француз, вы правы. Но он приехал сюда как частное лицо для прохождения обучения в нашей мадридской коллегии. Подчеркиваю – как частное лицо, как священник. Его не касаются военные действия между нашими странами, его не касается политика. Его смиренная задача – подготовиться к сеянию божественного слова в умы юношества. Это мой протеже, как вам правильно доложили. У него нет связей при дворе, его никто ни в чем не подозревает. Но еще пара таких вечеров – и он будет вхож во многие дома. Исключительно из-за благоволения к нему наших красавиц.
- Не вполне понимаю, но силюсь это сделать…
- Слушайте дальше. Лицо, о котором идет речь в записке, не может появиться в Испании с официальным визитом. Я не прав?
- Еще как правы! Подливать масла в огонь… нет, и так достаточно жарко!
- Следовательно, ни одно официальное лицо не должно быть поставлено в известность. Ни один официальный дом не может раскрыть перед этим человеком свои двери. Никто ничего не знает, никто ни за что не несет ответственность. Вместе с тем подобный гость не может жить в простой гостинице, не может ездить без надежной охраны… и нежелательно, чтобы этот гость самостоятельно устанавливал какие-то контакты на территории Испании.
- В том и весь ужас! Я знаю, что она… в смысле – гость, о котором идет речь, не остановится ни перед чем. Это дьявол! Это создание преисподней!
- Не стоит, - с улыбкой ответил прелат. – Не гневите Господа и не приписывайте этому созданию того, чего в нем нет. Ум и красота – не недостатки, а достоинства… Итак, многочисленная охрана исключается. Гостеприимство исключается. Но все это нужно обеспечить… в частном порядке. Имена ни к чему. Вот для чего мне потребовалось отвлечь французского шевалье от занятий. Я помог ему подобрать жилье… милый маленький домик с садом. Весьма уединенный. Как раз для нашего… гостя.
Горящий взгляд графа устремился на ничего не подозревающего молодого француза.
- Вы в нем уверены?
- Как в самом себе.
- И он сможет обеспечить ее безопасность?
- Вполне. Не смотрите на него так презрительно, внешность обманчива. Он – отставной мушкетер, весьма ловко владеет шпагой и стреляет… уж извините за откровенность, милый граф, стреляет он куда лучше, чем вы. Я сам был тому свидетелем и кое-чем ему обязан.
- Но согласится ли он…
- Не переживайте.
- Но…
- И это предусмотрено тоже! – прелат легко махнул рукой. – Нет таких грехов, которые не нашли бы прощения…
Граф не помнил себя от удивления.
- Вы понимаете, что за оказанную услугу сможете просить у короля особой милости?
- Прекрасно понимаю, и действую сообразно с этим. О милости мы поговорим потом… когда дело будет сделано, и частный визит удачно завершится.
- Всецело одобряю вашу скромность. И когда ждать начала этого визита?
- Через полторы недели. Раньше вряд ли попутный ветер доставит нашего гостя к берегам Испании...
***
…Колеса кареты грохотали по мостовой.
- Вам было весело, Рене?
Молодой священник грустно улыбнулся.
- Я благодарен вам, что вы взяли меня с собой. Это собрание напомнило мне… напомнило времена, когда я был счастлив.
- О, эти времена непременно вернутся!
- Не уверен.
- Откуда такой пессимизм в вашем возрасте? Господь велит нам устами апостолов своих беспрестанно прославлять Его и радоваться.
- Я радуюсь. Но и тревожусь.
- Неужели какая-то красавица пронзила вам сердце своим взглядом? – смеясь, спросил ректор коллегии. Он сидел, откинувшись на бархатную мягкую подушку и откровенно любовался своим собеседником. Ему доставляло неимоверное удовольствие наблюдать за этом тонким, нежным и одновременно строгим лицом, которое сегодня было обрамлено изящно завитыми локонами. Завивка необычайно шла аббату, придавала ему несколько легкомысленный вид.
Аббат заметил взгляд своего начальника и заметно покраснел. Не удержался – нервно провел рукой по волосам, откинув в сторону непослушную прядку.
- Не смущайтесь. Я сразу вам сказал, при первой же нашей встрече в Алькала: вы напоминаете мне ангела с одной средневековой миниатюры. Я любуюсь вами скорее как произведением искусства. К тому же ваше лицо представляет прелюбопытный материал для наблюдений за человеческим характером.
- И что же вы видите особенного… в моем лице?
Прелат еще раз тихо рассмеялся.
- У вас сложный характер, Рене. Вы не можете не знать, что очень красивы, красивы очень тонкой, изысканной красотой, которую, несомненно, ценят женщины, и в то же время презирают мужчины. Эта красота – предмет вашей гордости и одновременно проклятье. Вы бы хотели выглядеть иначе?
Аббат помедлил с ответом.
- Пожалуй… десять лет назад я все бы отдал, чтобы быть похожим… на одного моего друга. Мы с ним настолько разные, что и сравнивать нечего.
- Уверен, что десять лет назад на вас не так интересно было смотреть. Характер начинает накладывать отпечаток на лицо после того, как мы достигаем зрелости. Вы уже близки к этой поре, несмотря на то, что выглядите очень молодо. Сколько вам в действительности, аббат?
- Тридцать три.
- Возраст Спасителя… Да, это уже порог зрелости.
- Вы не ответили на мой вопрос.
- Да, про лицо… И про характер. По лицу я могу без труда прочитать, что у вас незаурядная сила воли. Вы в меру упрямы и заслуженно честолюбивы. Заслуженно – потому что в ваших глазах светится ум. Ум глубокий и гибкий. Это ваш рабочий инструмент, вы его шлифуете всеми возможными способами. Правильно. Вы по природе вспыльчивы и обидчивы, но привычка научила вас сдерживать свои порывы… Я вижу артистический талант. Эти глаза могут смотреть жестко, а через секунду столь же легко лучиться страстью, не так ли? Для вас ум на порядок выше любого чувства. Это появилось в вашем характере совсем недавно, но уже успело укорениться. Похвальная черта для члена Ордена, желающего добиться высот в карьере. И, наконец, чтобы подытожить… Вывод, приятный для вас: у вас лицо человека, который может многого добиться на стезе дипломатии. Я наблюдал сегодня за вами, и остался доволен. Вы умеете выказать приязнь ко всем, и можете быть приятны многим. Особенно женщинам…
- Женщины созданы нам на погибель, и я бегу от этого соблазна.
Вновь смех. Сухой, но вполне добродушный.
- Берегитесь, я намерен дать вам соблазн, от которого вы не убежите…
***
...Торговое судно "Эсперанца" пришло из испанских Нидерландов с грузом тканей. На это рядовое и совершенно ничем не примечательное событие никто не обратил внимания. Никто не обратил внимания и на мужчину в темном неброском плаще, который встретил даму, одетую как жена состоятельного торговца. Путешествие, видимо, не слишком хорошо сказалось на состоянии женщины: она прикрывала лицо рукой и еле шла. Мужчина, вежливо поклонившись, помог ей дойти до кареты.
Впрочем, состоятельной даме даже не знатного происхождения можно было иметь такую карету: тяжелую, не слишком презентабельную с виду, с окнами, закрытыми плотными кожаными шторками.
Слуги закрепили на крыше кареты багаж. Мужчина, убедившись, что дама удобно устроилась внутри кареты, легко вскочил в седло и приготовился сопровождать экипаж верхом.
Одна подробность: лицо дамы было скрыто густой вуалью, лицо всадника надежно скрывала тень от широкополой шляпы.
- В Мадрид! - скомандовал мужчина. Кучер кивнул - он и так знал, куда надлежит доставить приезжую. Карета довольно резво тронулась с места.
Судно причалило к испанскому берегу ранним утром. Над местностью лежал густой туман. И в этом тумане пропала и карета, и всадник, который сопровождал ее.
Первую остановку сделали уже ближе к обеду. Лошадей распрягли и дали им отдохнуть. Всадник осторожно заглянул в карету.
Дама крепко спала, прислонившись к стенке кареты и протянув на противоположное сидение ножки в шелковых чулках со стрелками. Ножки были очаровательны. Спящая путешественница, разумеется, сняла шляпу, плащ, и солнечные лучи освещали ее лицо.
Ей было лет тридцать пять на вид. Нежная румяная щечка, впрочем, могла принадлежать и более молодой особе. Изящный носик, прелестная, несколько капризная линия губ, искусно выщипанные брови. Роскошные каштановые волосы.
Никто в целом мире не назвал бы ее иначе, как красавицей.
На всадника ее лицо произвело странное впечатление. Он застыл как вкопанный, и уронил на траву поднос, на котором стояла бутылка вина и бисквиты.
Так и не поднял. Провел рукой по побледневшему лицу и отошел от кареты. Сел на поваленное дерево и сложил руки как дял молитвы - привычным, очень привычным жестом...
Прекрасная путешественница ничего не заметила. Когда она проснулась и вышла из кареты, на ней снова были и плащ, и вуаль, настолько густая, что черты лица даже не угадывались за плотной сеткой.
Сопровождающий даму дворянин (никем, кроме как дворянином, он быть просто не мог) также позаботился о том, чтобы женщина не увидела его лица.
Дама украдкой поглядывала на своего спутника. Немудрено. Его стройная фигура и горделивая осанка не могли не привлечь женского внимания, а упорное нежелание снять широкополую шляпу разжигало любопытство.
- Мы едем в Мадрид? – спросила дама, поедая бисквит.
- Да, сударыня. Согласно вашему желанию.
Мужчина отвечал тихим, отрывистым голосом.
- Но почему вы один?
Мужчина пожал плечами.
- Этот вопрос нужно адресовать не мне.
Путешественница пыталась расспрашивать еще: она получила ответы на все вопросы, но информации в них оказалось минимум. Наконец, устав от бесплодных попыток узнать что-либо новое, она нетерпеливо стукнула веером по юбке.
- Чего мы торчим в этом лесу? Поехали! Едем, немедленно!
Сопровождающий и не думал противиться этому приказанию.
Карета помчалась по дороге со скоростью, удивительной для столь внушительного с виду экипажа. Верховой не отставал, стараясь держаться у дверки кареты.
На ночь остановились в маленькой гостинице. Видимо, гостью ждали – хозяин сам встречал карету, в уютной комнатке на втором этаже был приготовлен роскошный ужин. Казалось, что подобную предусмотрительность дама восприняла как само собой разумеющееся.
Оставшись в комнате одна, она скинула изрядно надоевшую ей шляпу. Большая часть пути позади. Странно только, что встреча получилась такой скромной. Провожали ее отсюда куда более помпезно. Английское военное судно причалило к берегам Испании только для того, чтобы взять на борт блистательную гостью.
Дама легко вздохнула. Наплевать на почести и церемонии, она привыкла ко всякому. Лишь бы добраться до Мадрида и переговорить со всеми, с кем нужно. Дело серьезное, и не терпит отлагательств. Она и так долго тянула: надеялась неизвестно на что и непонятно на кого, писала покаянные письма людям, которые могли бы помочь, но не захотели. Нет, нужно действовать самой и ни на кого не полагаться. Тем более, что сейчас она действует не в интересах других, а исключительно в своих собственных.
За спиной скрипнула дверь.
Дама живо оглянулась. Нет, она не боялась никого и ничего, и это утверждение не звучало как бравада. Она в самом деле никого и ничего не боялась. Тем более – неприятных встреч.
Но на пороге возник всего лишь трактирщик с подносом в руках. На подносе находилась еще одна порция еды. Весьма кстати, она проголодалась не на шутку и готова дать бой фаршированному фазану и прочим вкусностям.
Низко кланяясь, трактирщик восторгался способностями своего повара и просил гостью отдать должное приготовленным яствам. По его словам, они были достойны украсить королевский стол.
Гостья чуть не расхохоталась. Ей постоянно приходилось бывать на королевских обедах то в одной стране, то в другой. И она видела куда более изысканную обстановку. Но возражать не хотелось.
Она села за стол и принялась за трапезу. К ее величайшему удивлению, еда в самом деле оказалась превосходной.
В дверь постучали.
В комнату вошел сопровождающий ее дворянин. Он успел переодеться, скинуть плащ и сапоги для верховой езды.
- Мадам, вам угодно будет принять ванну?
Ванна? В этой провинции? Забавно!
- Похоже, что те, кому вы служите, отлично изучили мои вкусы! – рассмеялась дама. – Да, я не прочь освежиться. Может быть, вы скажете, что простыни, которые ждут меня на постели…
- Шелковые, мадам. Разумеется, шелковые.
- Вы шутите! – недоверчиво нахмурилась дама. Тут же быстро вытерла руки салфеткой, и с легкостью, присущей только очень молоденьким непоседливым барышням, подбежала к приготовленной кровати. – Ах!
Простыни были шелковые.
Блюда, которые украшали стол – ее любимые. Она это поняла только сейчас. Ей подали ее любимое вино, и она пила его так, словно иначе быть не могло.
Изумление приезжей дамы достигло предела.
- Откуда вы знаете…
Дворянин шагнул ближе к свету и наконец-то повернулся лицом к даме.
Она жадно всмотрелась в его черты.
Вдруг лицо ее изменило свое выражение. Изумление. Недоверие. Смятение. Все сразу.
- Вы? Боже, это не можете быть вы…
- Почему же, мадам? Это я.
Большие голубые глаза дамы увлажнились.
- Шевалье… - прошептала она. – Вот сюрприз. Что вы здесь делаете?
- Сопровождаю вас, как вы уже поняли. По дорогам Испании легче ездить с одним, но надежным провожатым, чем с целым отрядом, собранным непонятно из кого.
- И вы знали, что я…
- Нет, не знал. Мне было приказано встретить благородную даму, инкогнито прибывшую из испанских Нидерландов и благополучно доставить ее в Мадрид.
- Но тогда как…
- Вы спали с утра. Мы останавливались, я заглянул в карету. И узнал вас. Оставалось только послать мальчишку, который меня сопровождает в качестве слуги, на этот постоялый двор, и попросить приготовить все к вашей встрече.
Казалось, дама слушает – и не слушает одновременно. Ее щеки раскраснелись, глаза сияли взволнованно. Между тем дворянин продолжал держаться подчеркнуто официально.
- Вы разделите со мной ужин?
- Спасибо, мадам, я сыт.
- Мадам? Что означает такое обращение?
- Простую вежливость, не более.
- Прежде вы любили называть меня иначе. И имели привилегию говорить мне «ты».
- Раньше – да. С тех пор прошло довольно много времени.
- Да что с вами? – не выдержала дама. И довольно решительно обняла своего сопровождающего. – Вы меня первый узнали, но ведете себя странно. Я понимаю, что у вас есть причина злиться на меня. Я не писала вам. Да, не писала. Потому что не знала, куда. Письма, посланные в Нанси, вернулись назад. Ваши наставники не пожелали сказать мне, где вы и что с вами. Что я могла подумать? Я же сама… я изгнанница, и никто не знает, где я буду завтра. Я живу как нищенка – подаянием, и боюсь заглядывать в завтрашний день…
- Мадам, вы никогда не были трусихой! - шевалье не делал попытки отстраниться, и голос его стал куда мягче, чем прежде. – Ваша смелость и решительность всегда вызывала у всех зависть…
- Я была моложе… - губы дамы задрожали. – И… я знала, на кого опереться. Теперь – нет. Я одна…
Из голубых глаз хлынул поток слез.
- Мадам… ваша светлость… герцогиня… Мари, Мари, милая, прекратите… Мари, не надо…
Какая, к чертям, выдержка, когда на плече плачет женщина. Женщина, которая… которую… для которой он готов отдать все. Отрицать очевидное бессмысленно. Даже если она врет ему – он верит каждому ее слову. Безоговорочно и слепо.
- Мари, милая, вы не одна, поверьте… Мари…
- Рене, вы меня не оставите? – сквозь слезы выдавила она.
- Никогда… - теперь уже и он обнимал ее, утешая, гладил по волосам одной рукой. И лица их были близко-близко друг к другу.
- Правда?

0

21

- Правда. Ну, не плачьте же. Незачем. У нас много времени. Вы мне все расскажете. Все, что сочтете нужным. Возвращайтесь за стол и подкрепляйтесь.
- Рене… Господи, я не верю. Ты мне снишься?
Он наклонился и поцеловал ее в заплаканные глаза – сначала в правый, потом в левый.
- Не снюсь…
Она заглянула в его лицо. И прочла ответ на все свои незаданные вопросы. Ответ однозначный, не подлежащий сомнению. Любит. По-прежнему любит.
- Будешь со мной ужинать, мой рыцарь?
- Буду. Прекрасная Шевретта…
- Тогда – к столу.
- Ванна?
- Ванна потом. Я голодна. К тому же у меня нет камеристки.
- Вы пустились в путь одна, герцогиня?
- Пришлось. Помнишь маленькую Кэтти? Она по-прежнему мне служит, но – увы! – бедняжка не выносит морских путешествий. Так что Кэтти будет ждать меня уже в Мадриде. Мне очень не хватает ее… А предложить сыграть роль камеристки такому важному кавалеру, как вы, я, право, не решаюсь…
- В прежние времена мне случалось выполнять эту роль. И вы не жаловались.
- Вы сами сказали – в прежние времена, шевалье. Вдруг вы не согласитесь?
- Что изменилось с тех самых «прежних времен», Мари?
Герцогиня де Шеврез расхохоталась своим неподражаемым смехом.
- Обожаю вас!
И тут же тихо, взволнованно добавила:
- Боюсь, что ничего…
- Я боюсь того же, - в тон ей ответил он.
Нет, все же изменилось. В прежнее время, лет десять назад, они бы не дали друг другу поужинать. И даже разговаривать стали бы, лишь утолив первый голод иного рода.
Сейчас все получилось по-другому. Ужин, разговоры. Оба точно привыкали общаться заново.
Рене был сдержан. Минута, когда нежность переполняла его, прошла, и он вернулся к манере общения, привычной для него в последнее время. Мари его сдержанность была в новинку: она привыкла видеть рядом романтичного юношу, у которого любая эмоция была написана на лице. Раньше больше говорил он – теперь она. Рассказывала: то с грустью в голосе, то заливаясь смехом.
Смеялась она теперь низким, альтовым смехом. Более глубоким, более загадочным, чем раньше.
И смотрела на него иначе. Удивленно. Настороженно. Точно не узнавая в молодом, полном сил мужчине своего верного юного пажа.
Он же… он понимал, что она изменилась тоже. Но не мог пока точно сказать, в чем именно состоят эти изменения. Главное, что она имела над ним прежнюю странную власть. Пока ее не было рядом, ему казалось, что он свободен и властен делать все, что хочет. Но стоило ей появиться вновь – и наваждение возобновилось с прежней силой. Умом он понимал глупость и безнадежность происходящего. Но душа… душа страстно рвалась к ней.
- Вы по-прежнему сочиняете стихи, шевалье?
Он не знал, что ответить.
- Иногда.
В том, что иногда в самом деле сочиняется, он не признавался никому. И никому свои творения не показывал.
- Почитаете?
- Потом. Если по-прежнему будете хотеть их слушать.
- Буду! – пообещала она. Встала из-за стола, потянулась устало. – Рене, вы обещали быть моей камеристкой. Приступайте к своим обязанностям…
...Естественно, что обязанности камеристки были выполнены с отменным прилежанием.
На следующий день оба проспали чуть не до полудня, после чего Мари, яростно ругаясь, сама боролась с крючками и застежками до тех пор, пока «камеристка» успевшая одеться, не пришла к ней на помощь. Наспех перекусили и поехали.
Но теперь это была точно совсем другая поездка.
Конь аббата скакал за каретой. Сам аббат сидел рядом с герцогиней и чувствовал себя прежним двадцатилетним идиотом.
Хорошо еще, что герцогиня этого не понимала. И не пыталась воспользоваться своим явным преимуществом.
- Мари, куда мы гоним? Есть точный срок, когда ты должна прибыть в Мадрид? Объясни мне, что вообще происходит.
- Ты вообще в курсе того, что я вынуждена жить в Англии, что мои поместья парламент конфисковал по приказу короля? Дошло до того, что я не могу даже увидеть своих милых девочек! Бедные мои малышки!
Слышать от Мари де Шеврез подобные речи было по меньшей мере странно. Во всяком случае, раньше она про своих детей вообще не говорила. Про сыновей от первого брака еще упоминала, но дочери от второго словно и не существовали.
- Я получила письмо от мужа.
Так. Муж раньше тоже в разговорах не мелькал.
- И что же пишет герцог?
- Он пишет, что обращался с просьбой к кардиналу. Кардинал готов смягчиться, но король…
- Да, правда. Людовик вас не особо любит.
- Проще сказать – ненавидит! Словом, я должна использовать все возможности, чтобы вернуть себе свое состояние. Какое они имели право! А король еще заявил, что если моя нога ступит на территорию Франции, он отрубит мне голову!
- Какой ужас, герцогиня!
- Рене, я осталась нищей!
Она смеется. В ушах покачиваются бриллиантовые сережки. О, мадам, вы не знаете, что такое бедность.
- Неужели английский король не предложил вам денег взаймы?
- Предложил! Но я рассчитываю справиться сама. За тем и приехала. В милой солнечной Испании слишком многие мне обязаны кое-чем, чтобы забыть о тех услугах, которые я им оказывала… совершенно бескорыстно. Рене, я могу стать корыстной? Я имею право? Ну! Смотрите мне в глаза и скажите – я имею на это право?
Карету заносит на повороте.
Герцогиня падает в объятия шевалье.
- Имеете, конечно!
Колесо, попавшее в колею, не так-то легко ее покинет. Карета, запряженная четверкой лошадей, несется по дороге, которая не рассчитана на такую скорость. Встать и занять свое место на противоположном сидении совершенно невозможно. Зато находиться там, где находишься – весьма приятно. И даже удобно.
- Рене…
- Мари…
Деньги… политика… боже, какой вздор существует в мире! И вообще – до Мадрида больше суток пути, о делах – потом! Успеется! Сейчас найдутся дела поинтересней.
- Мари, вы сумасшедшая.
Сердитый шепот:
- Можно подумать, что вы не знали об этом?..
…До Мадрида они добрались без приключений к вечеру третьего дня.
На пороге домика хозяина ждал не кто-нибудь, а сам Базен. Поначалу, когда из кареты вышел сам аббат, лицо слуги приняло умильное выражение, полная физиономия расплылась в довольной улыбке. Арамис кивнул приветливо.
- Базен, надеюсь, все готово?
- Да, сударь, как вы приказали! Но почему…
Но в этот момент в окошке кареты показалось заспанное и недовольное женское личико, которое Базен отлично знал.
- Рене, мы приехали?
- Да, сударыня. Добро пожаловать в Мадрид. Базен, помоги разгрузить вещи!
- Базен? – обрадовалась герцогиня. – Как мило, Базен, что ты по-прежнему служишь своему господину!
Сказать, что бедняга Базен потерял дар речи – означает ничего не сказать. Лицо его побелело, вытянулось и приобрело неестественно сосредоточенное, мы бы даже сказали – несколько потустороннее выражение. Он был близок к обмороку.
- Поторапливайся же! – его вернул к действительности строгий оклик господина.
Герцогиня вышла из кареты, опираясь на руку Арамиса. Оглянулась по сторонам, зевнула. Она была вынослива не по-женски, но дорога ее изрядно утомила. Прекрасная Мари хотела отдохнуть.
- Ну, прекрасный мушкетер, где мы будем жить?
Это «мы», произнесенное нежным, воркующим голоском, окончательно раздавило Базена. Он был слишком вышколен, чтобы задавать в лоб глупые вопросы, и тем более не считал нужным лезть с советами к своему господину при свидетелях. Но появление аббата д`Эрбле – а хозяин, разумеется, сообщил, что принял рукоположение! – в обществе женщины, которая вечно подвергала его бессмертную душу опасности быть ввергнутой в адское пламя…
Улучшив минутку, когда господин аббат останется один у себя в комнате, Базен самым постным тоном спросил:
- Вторая комната была приготовлена для ее светлости?
Арамис замер над тазиком с водой.
- Да. Разумеется.
- Ее светлость госпожа герцогиня будет жить здесь?
- Да, Базен!
- Долго?
Это был уже перебор. Тонкие темные брови аббата недовольно дернулись.
- Сколько ее светлости будет угодно! – ледяным тоном отрезал он. – Подай полотенце.
Базен исполнил приказание, но опасную тему не оставил. Он прекрасно понимал, что худшее, чего ему стоит ждать – это всего лишь гневный окрик. Но отказать себе в удовольствии прочитать хозяину краткое внушение слуга просто не мог. В конце концов, он был куда старше его по возрасту и по жизненному опыту.
- Сударь, вы духовное лицо! Вы понимаете, что подумают… Боже, Испания такая набожная страна, а вы… Какой позор будет, если узнают! В доме священника живет женщина! И вы с ней…
- Что – я с ней?!
Базен побелел от страха. По лицу господина было ясно видно, что надвигается гроза, и нешуточная. Слуга струсил и прикусил язык.
-Орден, в котором я состою, Базен, основывается на строжайшей дисциплине, как и армия! – неожиданно тихим, странно спокойным голосом заявил аббат. - У меня есть приказ, он не обсуждается. Мне приказано принять госпожу герцогиню как можно лучше. И ты мне в исполнении этого приказа будешь помогать. Отказываешься – дверь открыта.
Базен вытянулся по-военному, что было для него несвойственно.
- Двойная оплата, сударь! – выдохнул он, сам испугавшись своей наглости.
Арамис, прищурившись, смотрел на него.
- Каков нахал! – медленно произнес он. И вдруг рассмеялся. – Хорошо, Базен, хорошо. Двойная оплата. Но не думай, что я слишком разбогател. Все же я священник, и обет личной бедности стараюсь не нарушать. Хотя… ты прав. Скромность и понятливость требует дополнительной оплаты. Несомненно.
- Я рад видеть вас, сударь! – с ворчливым добродушием признался Базен, помогая своему господину заменить сорочку на свежую.
- Я тоже рад видеть тебя, Базен. Но у тебя теперь будет больше работы. Кстати, не думай, что не придется чистить мою шпагу и приводить в порядок ботфорты.
Базен тоскливо вздохнул.
- Ваше преподобие, когда вы служите ближайшую мессу? Всегда хотел послушать…
«Ваше преподобие» повалилось на кровать в приступе истерического смеха.
…Понятливость Базена проявилась сразу. Во всяком случае, за ужином он прислуживал идеально: блюда появлялись на столе точно сами собой и так же бесшумно и незаметно исчезали, когда приходила надобность заменить их.
Ванна для мадам герцогини была приготовлена роскошная: не деревянная бадейка, а настоящая ванна, причем вода в ней благоухала розмарином и лавандой.
Ну, и верх понятливости: ночная сорочка прелестной Мари, ее чепец, домашний халат и меховые тапочки обнаружились в комнате аббата.

…Последующие несколько дней были удивительно похожи один на другой.
Мари, приехавшая в Мадрид по делу, ни о каких делах не вспоминала.
Рене, который до недавних пор был самым аккуратным посетителем лекций, диспутов и семинаров, о коллегии вообще забыл. Он появился там всего лишь раз – торопливо сказал отцу Игнасио, что гостья прибыла в целости и сохранности. После чего отец Игнасио с каменным лицом (вот выдержка так выдержка!) дал своему подопечному неделю отпуска с сохранением денежного содержания. Неожиданно выяснились какие-то новые обстоятельства, согласно которым аббат д`Эрбле, проходящий испытания к посвящению четвертой степени, получил весьма кругленькую сумму наличными.
О чем еще говорили духовные лица – мы умолчим, упомянув лишь, что разговор временно спустил аббата с небес на землю и заставил несколько раз кусать губы и нервно перебирать четки. Дело оказалось куда серьезней, чем Рене представлял себе поначалу. До порога коллегии он дошел в глубокой задумчивости, невольно ссутулившись, и даже вынужден был какое-то время посидеть на скамейке в саду.
Но стоило ему выйти за ограду, как наваждение вновь овладело им. Прохожие с удивлением смотрели на молодого священника-иезуита, который шел настолько торопливо, что его стремительность была больше похожа на бег.
Положительно, он забыл, кто он и сколько ему лет.
Не имел значения даже разговор, который только что состоялся между ним и ректором коллегии.
Имело значение только то, что ОНА ждет его в маленьком домике. И что ОНА первый раз за все годы их связи принадлежит только ему. Никуда не исчезнет, ее не нужно ни с кем делить, не нужно ни от кого прятаться.
Не от Базена же!
Базен мужественно нес ношу, свалившуюся на его плечи. Он работал, не покладая рук. И демонстративно посещал мессы в ближайшей церкви утром и вечером, ежедневно. Кроме того, он молился как правоверный мусульманин – по пять раз на дню. Делал он это настолько громко, насколько мог.
Мари это обстоятельство страшно забавляло.
Молитвенное правило аббата д`Эрбле ограничивалось теперь минимумом. Если честно, то чаще всего он только благословлял пищу (пропустить и эту молитву он просто не мог, потому что она читалась машинально, в силу неистребимой привычки, которую никакое наваждение уничтожить не могло), и где-то ближе к обеду читал наспех то, что благочестивый католик обязан был читать каждодневно.
Правда, на третий или четвертый день Мари изволила высказать желание прогуляться по улице, а не просто выйти в сад. Они даже сходили к мессе – вечерней. Зашли в лавку со сладостями, накупили всякой ерунды – причем герцогиня радовалась как девчонка и хлопала в ладоши, а затем Рене, не раздумывая, одарил любимую прелестным украшением: Мари приглянулся перстенек в лавке ювелира, и она так вздыхала, что устоять было невозможно. В конце концов, наконец-то платила не сама Мари, а он.
Перстенек был принят крайне благосклонно, герцогиня посмотрела на возлюбленного влажным долгим взглядом, и Рене очередной раз почувствовал, что эта женщина сводит его с ума – в буквальном смысле слова.
Но бороться с этим было выше его сил. Пока.
…Идиллия продолжалась вторую неделю, и это было прекрасно.
Мари сидела в кресле у окна, Рене, пристроившись рядом, перебирал распущенные волосы герцогини.
Мари рассказывала о своей жизни в Англии, о приключениях, которые привели ее туда.
Аббат смотрел на нее и думал: насколько твердым может быть характер у женщины. Иную выпавшие на ее долю испытания сломили бы, и надолго лишили способности улыбаться и радоваться жизни. А мадам де Шеврез продолжала со смехом воспринимать все невзгоды и тягости.
… - На чем я остановилась, милый?
Слово «милый» срывалось с ее уст очень часто.
Она казалась ему ласковой, шаловливой девчонкой. Доверчивой, слабой, нуждающейся в поддержке и утешении. Она же была изумительной любовницей, неистовой в наслаждении. Она же была Богиней, которая держала в руке его душу. Он больше, чем когда-либо, понимал ее. Восхищался ее силой и слабостью, ее мудрой насмешливостью, ее незаурядностью и непохожестью на других женщин.
- Ты рассказывала про Англию.
- Ах, да. Англия. Карл очень мил. Встретил меня как родную сестру. И всячески поддерживает. Но я понимаю, что у него есть советники, которые полагают, что мое пребывание на английской земле ставит его величество в не очень приятное положение. Рене, ты не представляешь, каково это: чувствовать себя камнем преткновения не между людьми, а между державами…
Она вздохнула. Шевалье почтительно поцеловал ее маленькую белую ручку, которую она не спешила отнимать.
- Рене, спасибо тебе. С тобой я успокоилась. Как и всегда. Ты такая тихая, надежная гавань. Ни ветерка, ни волнения…
Мари мечтательно улыбалась.
В прежние времена, когда она говорила это мушкетеру Арамису, у Рене сладко замирало сердце, и он на какое-то время превращался в полного идиота. Но аббат д`Эрбле изменился не только внешне. Да, он был близок к тому, чтобы потерять рассудок от счастья. Однако, теперь этих слов, этой улыбки и нежности в голосе было недостаточно. Требовалось больше… и этого «больше» аббат не видел, не чувствовал. Мари все равно вела свою игру, правил которой аббат пока не знал. В игре присутствовала немалая доля искренности, но все же это была игра: тонкая и сложная.
Герцогиня, видимо, отдохнула достаточно, чтобы вспомнить о деле, которое привело ее в Мадрид.
Разумные мысли роились в голове аббата в течение часа. Затем Мари нежно посмотрела на него, встала с кресла, от быстрого движения пеньюар слетел с ее плеча, и…
И снова наваждение закружило и сшибло с ног, уволокло куда-то в небесные высоты.
Вернуться в реальность было трудно. Да и не хотелось туда возвращаться. Совершенно не хотелось. Легкая, сладкая дрема навалилась на аббата, и этого было вполне достаточно для того, чтобы ощущать себя счастливым. К тому же Мари в задумчивости гладила его по щеке кончиками пальцев.
- Ангел мой… я хотела бы попросить тебя об одном одолжении.
Полет из сладких грез в реальность занял один миг. Виной тому было слово «одолжение». И легкое изменение интонации любимого голоса.
Она смотрела на него выжидающе. И немного напряженно.
Мушкетер Арамис согласился бы, не раздумывая. Как не раз бывало. Первое, что вспоминалось – одолжение мушкетерской формы. Знал бы он тогда, для чего она ей потребовалась… То есть не «для чего», а «для кого» - для милорда Бэкингема. И все «одолжения» в итоге оборачивались весьма интересными историями, в которых он лично принимал участие на правах безмолвного свидетеля, которого использовали, даже не позаботившись предупредить его, во что он ввязывается.
Теперь он желал знать, ради чего он будет рисковать. Ибо «одолжение» наверняка заключало в себе изрядный элемент риска.
К тому же он стал на десять лет старше, и мог играть с ней на равных. Пусть не во всем, но все же…
Вместо ответа он притянул ее к себе и поцеловал.
Мари тихо ахнула и затрепетала.
Это был самый доступный способ переменить ситуацию с точностью до наоборот.
И он сработал.
На вопрос, заданный самым нежным тоном чуть позже, Мари ответила, не задумываясь и довольно подробно. А когда опомнилась, что сказала лишнее – было поздно.
- Мари, я не враг, я друг. И я хочу знать, ради чего тебе все это. Подумаем вместе. Возможно, я что-то подскажу тебе. Ведь я живу здесь уже какое-то время, и мне могут быть известны подробности, которых ты не знаешь.
Она замешкалась на секунду.
- Ты понимаешь, во что ввязываешься, прекрасный мушкетер?
- Понимаю. Вполне. Мари, я уже не мальчик. Ты мне доверяешь?
Она улыбнулась слегка. Стала серьезной.
- Да. Доверяю. Но это опасно. Ты – священник. И я не хотела бы…
- Мари, я иезуит. Орден не запрещает мне очень многого… если это послужит к вящей славе Господней.
- Иезуит… - задумчиво повторила она. Помолчала несколько минут. Рене не торопил ее.
Наконец, молчание было прервано.
- Хорошо. Ты прав. Было бы глупо не посвятить тебя в детали. Тем более, что без твоей помощи я вряд ли обойдусь…
***
Нельзя сказать, что для аббата д`Эрбле ее рассказ стал полным откровением. О чем-то его предупредил в конфиденциальной беседе ректор коллегии, о чем-то он догадывался сам, какие-то вещи были очевидными для любого думающего человека, который хотя бы немного интересуется вопросами большой политики. Непростые отношения Франции и Испании, личные пристрастия и антипатии первых лиц этих стран, расстановка сил в противоборствующих лагерях, роль английских дипломатов, тончайшие нити, на которых подчас висели судьбы многих людей – все это предстало в каком-то ином свете. Разумеется, Мари, как и всякий человек, не могла не внести в свой рассказ изрядную долю субъективизма. Лирика была отброшена в сторону. Мадам де Шеврез, не покинув ложа любви, с увлечением предалась своей второй страсти – политике. Голос был холоден, она улыбалась иначе, чем некоторое время назад. Не нежность, а цинизм. Или жалость. Или презрение. В зависимости от того, о ком шла речь.
Для начала она рассказала аббату, который слушал с предельным вниманием, о испанской партии при французском дворе. Каждому дала емкую, но исчерпывающе откровенную характеристику. Выходило, что довериться никому нельзя. И, как ни странно, по правилам склонен играть только самый страшный соперник – кардинал.
- Вы говорили, что писали ему, Мари?
- Да. Он ответил. Он сочувствует мне, но не может ничего противопоставить королевской воле.
- Не может или не хочет?
Мари усмехнулась.
- Я не могу решить. Понять, чего хочет Ришелье, можно только при личной встрече с ним. Я лишена такой возможности.
- Вы по-прежнему состоите в переписке с королевой?
Шевретта покачала головой. Досада, обида, сожаление – вот что было написано на ее лице в тот момент.
- Мы не общались уже очень давно. Я перепробовала множество способов… но у кардинала отличная разведка. Видимо, мои письма не достигают адресата.
- Вы можете предположить, что королева сама не желает отвечать вам?
У аббата была козырная карта, но он не спешил ее разыгрывать, потому что не знал, насколько сама Мари осведомлена о последних новостях из Франции. Если да – скажет сама. Если нет… но этого просто быть не может!
Мари вновь отрицательно мотнула головой.
- Мое первое получение как раз и будет направлено на то, чтобы вы помогли мне установить контакт с надежным человеком. Он сейчас здесь, но вот-вот отправится во Францию.
- Испания воюет с Францией. Не рискуйте лучше. Досмотр на границе очень строгий, любое сообщение фактически прервано. Частным лицам практически невозможно пересечь границу…
Герцогиня прижала пальчик к губам шевалье.
- Вот мы и подошли к вопросу, который меня сейчас крайне заботит. Рене, ангел мой, я на вас надеюсь. Действительно, вы правы. Но любую ситуацию можно обратить себе в пользу. Слушайте, что нужно сделать…
…Беседа в маленьком неприметном домике на другом конце Мадрида заняла не менее часа. Собеседником Рене был доминиканец лет сорока, с живыми, умными глазами. Его левую щеку пересекал широкий уродливый шрам, придававший лицу неприятное выражение. Впрочем, аббат не обращал на это обстоятельство никакого внимания: он прекрасно знал, при каких обстоятельствах монах заработал эту отметину.
- Значит, она ищет новый канал связи, потому что не доверяет старым?
- Да, брат Себастьян. У нее есть на то причины. Она написала Анне восемь писем, все они остались без ответа. У его высокопреосвященства отличная разведка.
Монах удовлетворенно улыбнулся.
- И вы согласились это организовать через свои каналы в Ордене, членом которого состоите?
- Да. Раньше это было проще сделать. Пока отец Коссен, духовник его величества, был жив, у нас имелся надежный человек прямо во дворце. Он мог свободно общаться с ее величеством, и столь же свободно посещать нашу общину на улице Сент-Антуан. Теперь все куда сложнее. Но ничего невозможного нет.
- Будьте осторожней. Вы в курсе, что мадемуазель Лафайетт впала в немилость, и король снова ухаживает за Мари д`Отфор?
- Да, мне сообщили об этом.
- Кто?
- Ректор коллегии. У нас состоялся довольно откровенный разговор. Я должен помогать герцогине, поскольку свое появление в Испании она не собирается афишировать. Исключительно частный визит. Никаких появлений при дворе или в домах лиц, которые широко известны. Это может навредить ей… и не только ей. Она и так натворила достаточно глупостей.
- Вы понимаете, что оказались между молотом и наковальней?
Молодой иезуит кивнул.
- Это был мой выбор, я вполне оцениваю возможные последствия своего решения.
- Уважаю ваше мужество. Но в данном случае вы ничем не рискуете. Выполняйте данное вам поручение. Даже если письмо герцогини не перехватят прежде, чем оно попадет в руки королевы, оно не принесет никакого вреда. Ее величество ныне не склонна к политическим интригам.
На губах аббата д`Эрбле появилась легкая понимающая улыбка.
- Я знаю об этом, и крайне рад такой перемене в настроении ее величества. Так я могу действовать?
- Разумеется. Как раз эту часть поручения вам надлежит выполнить быстро и четко.
- А дальше? Я новичок в такого рода делах, и нуждаюсь в руководстве. Но бывать здесь часто – означает навести подозрение на вас.
- Я сам вас найду, когда возникнет необходимость. Слава Богу, Мадрид – такой город, где в рясе монаха моего ордена ходит каждый пятый. Все усердно молятся и тут же с не меньшим усердием предаются пороку. В том числе и монахи. Вы давно бывали в борделе, аббат?
Вопрос был задан совершенно серьезным тоном. Ни малейшего тона лукавства или издевки ни в голосе, ни во взгляде.
Аббат д`Эрбле покраснел как девушка: быстрым, жарким румянцем.
- Ни разу за свою жизнь там не бывал: ни в Париже, ни тем более здесь!
- Да ну?
- Не было ни малейшей необходимости в подобных посещениях.
- Даже у мушкетера его величества, который не был связан священными обетами?
Рене покраснел еще сильнее.
- Говорю же: не было необходимости. Находились… куда более спокойные места…
Доминиканец кивнул с прежней серьезностью.
- Но с одним из таких мест познакомиться придется. В случае, когда вам срочно нужно будет связаться со мной, обращайтесь в заведение Кончиты Лопес по прозвищу Монашка.
- Той, которая соблюдает постные дни и в обязательном порядке направляет своих подопечных к мессе?
- Ну вот, а говорили, что не знаете!
- Об этом знает весь Мадрид!
- Вполне приличное место для господина, который желает развлечься, не привлекая к себе особого внимания. Даже если за вами будут следить, внутрь никто не пойдет. И контролировать не будет: в борделе один выход, Кончита вышколила всех… Найдите ее саму, и покажите ей вот этот перстень. Донья Кончита найдет меня в течение получаса…
…Дела закрутились так, что стало не до любовной идиллии.
Аббат д`Эрбле стал ушами, глазами и ногами мадам де Шеврез. Никуда не выходя из маленького домика, герцогиня с помощью своего верного рыцаря решала одну проблему за другой, устанавливала временно прерванные связи, отправляла письма. Писем было много, и адреса на них значились самые разные. Судя по ним, мадам де Шеврез имела весьма обширный круг интересов. Торговцы полотном во Фландрии соседствовали с первыми лицами Англии, Италии и Франции. Настоятели и настоятельницы монастырей, советники парламентов, стряпчие…
По ночам Мари теперь сидела за письменным столом, и на попытки обнять ее реагировала недовольным движением плеч. Правда, когда ей было нужно – тотчас вспоминала о своем помощнике, и ластилась к нему как кошка. Аббат не возражал. Но и в прострацию уже не впадал. Их сожительство все больше напоминало не встречу давних любовников, которые соскучились друг по другу, а законное супружество.
Если бы не ловкость Базена, то деньги, выданные аббату, давно бы закончились: Мари совершенно не представляла реалий жизни, которая кипела за стенами дома, и позволяла себе покапризничать по поводу отсутствия на столе любимых ею сладостей (то, что она любила, стоило баснословно дорого). Она почувствовала себя хозяйкой и вздумала устанавливать свои порядки. Командовать приходилось в основном Базеном, тот не деликатничал и пересказывал свои претензии Арамису.
Рене вяло отмахивался. Он устал. Раньше их с Мари связывала нежная привязанность друг к другу, никак не омраченная бытовыми трудностями. Деньги у Мари были всегда, и много: она и сама была в свое время богатой невестой, к тому же ее богатство преумножил первый брак. Покойному де Люиню перепали все владения, принадлежавшие Кончини, и затем их унаследовала молодая вдова. Теперь жить приходилось на скромные средства аббата, и иных источников дохода не существовало. Мари же и в бедности желала сохранять привычки аристократки, весьма и весьма затратные. Женские прихоти и недомогания, перепады настроения, откровенное раздражение, которое герцогиня то и дело срывала и на Базене, и на Рене… Раньше ничего подобного она себе не позволяла.
Зато степенью ее откровенности, часто цинично-безжалостной, можно было насладиться в полной мере.
***
- Граф Рауль-Диего Касанегра… - задумчиво протянула Мари, глядя в окно.
На Мадрид обрушилась непогода, с утра небо затянуло сеткой облаков, а к полудню непогода как следует разгулялась.
- Да, дон Касанегра… - Мари повторила это имя, точно желая подтвердить свое решение еще раз. - Рене, у вас есть возможность попасть к нему?
- Я немного знаю донну Марию, его жену, - сдержанно отозвался аббат после некоторой паузы.
- Отлично! – герцогиня не заметила паузу (для которой, признаться, были кое-какие основания) и незамедлительно оживилась. – Рене, мне нужно вытянуть из него некую сумму денег! Не такую большую, чтобы он отказал! Но… мне совершенно не хочется, чтобы он знал, что деньги для меня.
Раз – и герцогиня вновь превратилась в ласковую кошечку, ластящуюся к ногам хозяина.
- Чем я могу помочь в этой ситуации? Занять денег для себя лично?
- Нет! У меня есть идея получше… - Мари недобро улыбнулась, но тотчас ее лицо изменило выражение, стало вдохновенным. - Ах, Рене, что бы я без вас делала? Кому бы я еще доверилась?..
Одного взгляда на человека порой бывает достаточно, чтобы составить мнение о нем.
Человека, вышедшего из кареты, звали Рауль-Диего Касанегра, он носил графский титул, происходил из знатного и богатого рода и был советником Филиппа IV. Эта информация была известна всем.
Остальное аббат д`Эбрле с легкостью прочитал по лицу графа.
Выводы, которые он сделал, заставили его достать из кармана сутаны другую визитную карточку, которая была адресована госпоже графине Марии Касанегра. Карточку аббат сунул бойкой девушке-субретке, явно направлявшейся в нужную ему сторону, а именно – в покои госпожи. Сделав это важное дело, Рене прислонился к решетке и приготовился ждать.
Ждать пришлось считанные минуты. Графиня, видимо, имела причины впустить гостя без соблюдения каких-либо правил этикета, через маленькую дверь, предназначенную для прислуги. Да и сам разговор состоялся не в апартаментах донны Марии, а в комнатке камеристки.
Разумеется, девушка пыталась подслушать. Тщетно: оба собеседника соблюдали осторожность и говорили почти шепотом. Весь разговор занял не более десяти минут.
На улицу аббат вышел в глубокой задумчивости. Сведения, которые он получил от Мари, полностью противоречили тому, что ему сказала графиня. Чтобы принять решение, требовался совет знающего человека. В данном случае Рене в самом деле работал не на себя, а на герцогиню, поэтому бояться ему было нечего. Он направился к иезуитской коллегии.
Дон Игнасио принял его без промедления.
И здесь разговор не занял много времени.
Можно было возвращаться домой, но аббат пренебрег этой возможностью. Аббат д`Эрбле словно забыл о том, что его с нетерпением ждут, отправился в библиотеку, а затем – в фехтовальный зал. Привычный маршрут был несколько заброшен после возложенного на Рене «поручения». Запах книжной пыли, приветливая улыбка монаха, заведовавшего библиотекой, и характерное покашливание, которым он всякий раз сопровождал перечисление названий заказанных книг – все это после перерыва перестало быть рутиной и приобрело неожиданную свежесть. Два с лишним часа, посвященные подготовке к очередному диспуту, стали для аббата истинным наслаждением. И физическая нагрузка, от которой тело немного отвыкло, тоже принесла радость. Отец Карлос, учитель фехтования, искренне обрадовался появлению ученика и приятеля, который частенько помогал ему проводить уроки – ничего зазорного в этом не было, в Ордене оба находились на одной ступени посвящения, да и по возрасту не слишком разнились. Но каждому – свое: отец Карлос исполнял послушание, обучая слушателей коллегии искусству владения оружием, отец Рене совершенствовался в богословии, риторике и овладевал азами дипломатии – это тоже было послушание.
- Ищите варианты защиты, аббат, завтра я намерен дать вам хорошую взбучку! – смеясь, пообещал отец Карлос после окончания урока. Оба приятеля были мокрыми от пота и пребывали в превосходном настроении.
«Ищите варианты защиты»…
Эта фраза, сказанная вскользь, приобрела для отца Рене совершенно иной смысл.
Он поблагодарил за занятие, назначил время для следующего, переоделся и вновь направился к ректору коллегии.
Преподобный отец Игнасио занимался посадкой кустов жимолости в саду коллегии – садоводство было его страстью. Завидев своего подопечного, ректор неторопливо вытер руки о салфетку и приготовился слушать.
- Д`Эрбле, возникли новые обстоятельства?
Обращение по фамилии придавало разговору официальный тон. Обычно отец Игнасио предпочитал обращаться к аббату по имени.
- Да, ваше преосвященство. Вы сегодня днем отказали мне в моей просьбе, но я намерен вновь повторить ее. Уже с другими условиями. Мы можем использовать связи мадам де Шеврез при французском дворе в своих интересах. Помнится, вы упоминали о том, что не против познакомиться поближе с госпожой де Сенсе, подругой бедняжки де Лафайетт? Герцогиня не откажется содействовать в этом вопросе и наверняка сообщит что-то интересное о госпоже де Сенсе… в обмен на не менее интересные факты о графе Касанегра.
Ректор задумался. Затем медленно поднял глаза.
- Вижу, что моя краткая лекция пошла впрок. Отлично, Рене, отлично.
Лицо молодого священника сохранило прежнее невозмутимое, серьезное выражение, хотя похвала такого рода из уст отца Игнасио стоила дорого.
- Я хотел, чтобы вы сами пришли к этой мысли. Вы сделали это даже быстрее, чем я ожидал.
- Но это совершенно естественно! – пожал плечами аббат. – Маленький обмен любезностями.
- Я хвалю вас не столько за предложенный способ, сколько за выделенное имя. Да, госпожа де Сансе обижена тем, что ее удалили от королевы ни за что. Обида – отличный способ перетянуть ее на нашу сторону. Будучи близкой подругой мадемуазель де Лафайетт, она наверняка не оставалась в стороне от кое-каких дел, в которых бедняжка Луиза так помогала нам… Что ж, аббат, я согласен с вами. Маленький обмен любезностями. Нынче вечером я найду минуту сам приехать и поговорить с… вашей гостьей. Вашей очаровательной гостьей…
Тон, которым была сказана последняя фраза, не оставлял сомнений в том, что ректор отлично осведомлен о тонкостях взаимоотношений аббата и герцогини.
- Гостья очаровательна. Но… несколько утомительна! – неожиданно сказал Рене.
Ректор усмехнулся.
- Подождите четверть часа, пока я закончу работу. Полюбуйтесь этими чудесными растениями. Созерцание природы удивительно проясняет ум и дарит сердцу радость. А по поводу утомления… за все в мире приходится платить. Сейчас мы пойдем к казначею, и он выплатит вам кое-что в качестве моральной компенсации. Кроме того, наша беседа с донной Марией может затянуться до утра. Скажем, часов до пяти. Этого времени вполне достаточно, чтобы… отдохнуть. Кстати, я вспомнил почему-то. Нынче назначен большой королевский совет, граф Касанегра, который заинтересовал нашу очаровательную гостью, обязан на нем присутствовать. Как бы на него не напала икота в самый неподходящий момент: ведь мы будем говорить о нем…
Упражнение на концентрацию воли, показанное тем же отцом Игнасио месяца два назад, помогло: аббат д`Эрбле не покраснел, как это неизбежно должно было бы случиться. Последние фразы, произнесенные ректором коллегии, напрямую затрагивали личные интересы Рене и весьма прозрачно намекали на то, что обоюдная симпатия, возникшая между красавцем-французом и одной из ближайших подруг ее величества королевы Испании, не осталась незамеченной.
Графиня Касанегра принимала позднего гостя, сидя в широком кресле у себя в кабинете.
Донну Марию знобило. Несмотря на теплую погоду, в комнате стояли две жаровни с углями. Молодая женщина куталась в большую шаль, глаза ее блестели так, как это обычно бывает при начале простуды.
Ректор угадал – симпатия между графиней и шевалье, несомненно, существовала, но причины следовало искать совсем в другой области человеческих отношений. Куда более прочной, чем любовные страсти. Хотя разговор шел именно о любви.
- Почему он не написал? – спрашивала испанка, в волнении теребя концы шали. – Не захотел? Он забыл про меня?
Аббат покачал головой.
- Он все помнит, не сомневайтесь. Но после произошедшего считает, что лучше подавить свое чувство. Он уверен, что его нынешнее уродство возмутит вас, и вы будете лишь жалеть его – в лучшем случае. В худшем же отшатнетесь, а такая реакция для него равносильна смерти. Дайте ему время осознать, что, в сущности, ничего не изменилось.
Донна Мария опустила глаза.
- Неужели ему так досталось, что он изменился до неузнаваемости? – прошептала она.
- Разумеется, он изменился. Я не скажу, что это прежний красавец. Но ведь вы любите не лицо, донна Мария…
Слабая улыбка возникла на губах женщины.
- Не лицо. Душу. Лицо – ничто, если в нем не отражается душа. Надеюсь, душу не изуродовали?
- Ему трудно. И ему не хватает вас… - просто ответил Рене. – Он вас любит по-прежнему, иначе давно бы уехал. Оставаться здесь ему опасно. Его разыскивают люди Оливареса, он вне закона. Как ни странно, нынешнее его состояние идет на пользу делу, которому мы все по мере сил помогаем. Он почти никуда не выходит. А если и выходит, то его не узнают. Он выглядит теперь старше своих лет, он поседел, он все еще не восстановился окончательно.
Донна Мария серьезно кивнула.
- Аббат, я знаю, что вы были мушкетером.
- Да, сударыня.
- И вы помогали королеве Анне.
- И это правда.
- Вы иезуит.

0

22

- Глупо отрицать.
- Тогда почему вы решили играть на нашей стороне?
Рене в свою очередь улыбнулся.
- Не считайте меня лучше, чем я есть на самом деле. У меня нет никаких возвышенных целей, меня не преследует ностальгия, как это, видимо, случилась с вашей августейшей повелительницей. Просто Франция – моя родина. Испания пытается развязать там гражданскую войну. Франции это не нужно. Значит, как честный француз я должен забыть о своей неприязни к… конкретному человеку, и направить свои силы на общее благо. Мне терять нечего, я беден и одинок, я стараюсь помогать, чтобы приобрести в будущем хотя бы что-то. К тому же во Франции остались люди, о которых я часто вспоминаю. И мне приятно думать о том, что я в чем-то помог им.
- У вас есть люди, о благе которых вы печетесь?
- Я непохож на человека, испытывающего к кому-то сердечную слабость? – Рене тихо рассмеялся. – Но признаюсь вам, графиня: есть как минимум один человек, к которому я искренне привязан, которого ценю и уважаю. Весь мой патриотизм и склонность играть честно – его заслуга… Я благоговею перед ним как школяр перед учителем. Потому, ввязываясь в эту историю, я думал не о высоких целях, а о том, что он меня одобрил бы… Есть и другие люди, мнение которых для меня важно. Мне повезло с друзьями.
- А… любимая? – графиня слегка покраснела. – Что она про это думает?
Аббат, напротив, побледнел.
- Извините, донна Мария… я не могу ответить на этот вопрос.
- Это я должна просить у вас прощения.
- Не стоит. Вы меня не обидели.
- Тогда… она обидела вас? Вы изменились в лице.
Аббат помолчал, глядя на красные огоньки, пляшущие на углях.
- Мне трудно объяснить. Обида – это другое. Я полюбил ее, будучи еще безусым юнцом, и с тех пор радовался тому, что это чувство со мной. Если хотите, я привык к нему, и даже не задумывался – зачем оно мне, что оно мне дает. Теперь я задумываюсь… настолько часто задумываюсь, что, право, не уверен, что люблю по-прежнему. Я прозрел, и мне неожиданно больно от этого. Но я выдержу. Лучше сейчас признать, что случилось, и перетерпеть боль. Один раз. Я и так непозволительно долго лелеял свои иллюзии.
Наступила тишина.
- Аббат… по-вашему, я тоже живу иллюзиями?
- Ваши имеют право на существование, потому что они выдержали испытание временем и разлукой. Мои же просто глупы. Я бы предпочел, чтобы мне так же, как Себастьяну, изуродовали лицо, но оставили в сохранности душу. У меня цело лицо, но душа…
- Рене, не преувеличивайте!
Д`Эрбле горько усмехнулся.
- Я не знаю, ради чего я живу. Раньше – знал, теперь – не знаю. Не спрашивайте меня больше об этом, Мария. Я боюсь, что пожалею о том, что вам только что сказал. Вы мой друг, вы чудесная женщина, но… в этом мире, если хочешь выжить, лучше доверять только себе самому. Мне слишком долго везло. У меня были друзья, у меня была любимая женщина. Я был счастлив. Видимо, отпущенная мне доля счастья закончилась.
Он вздохнул, провел рукой по лбу. Донна Мария с состраданием смотрела на него.
Наконец, Рене опустил ладонь и сказал совершенно спокойным, будничным тоном.
- Мадам, вспомним о делах. Вы упомянули о том, что ее величеству необходимо кое-что сообщить… тому, кого мы уже упоминали сегодня. Поговорим о том, как выбрать наиболее быстрый и надежный способ…
Ушел он в коллегию, унося в кармане сутаны очередную порцию писем.
Можно бы было одеться в светское платье, но аббат почему-то предпочел именно сутану. Причем Базен дал ему ту, которая по своей строгости больше напоминала одеяние простого монаха. Одевая господина в платье духовного лица, слуга сиял от восторга. Наконец-то сбылась его мечта!
Мари спала. Она плохо себя чувствовала, и весь день не вылезала из кровати. Аббат даже не стал к ней заходить, поверив словам Базена.
На улице было душно, собиралась гроза.
В окнах кабинета ректора горел свет: преподобный отец Игнасио часто засиживался допоздна, решая различные вопросы и принимая визитеров. Рене поднялся по лестнице.
Одежда предполагала один маленький нюанс: на нем были не сапоги, а легкие туфли на невысоком каблуке. Обувь была настолько удачно сделана, что набойки не стучали по паркету. Походка же у господина аббата всегда была по-кошачьи неслышной. К тому же Рене шел довольно медленно, и со стороны казалось, что это не человек, а тень, скользящая по навощенному паркету без малейшего напряжения.
Сквозняк задул свечу, которую аббат держал в руке. Рене отошел в сторону, чтобы зажечь ее вновь.
Раздались быстрые шаги: несколько человек вышли из кабинета ректора и остановились в той же комнате, что и аббат. Рене видел их – они его не видели, поскольку аббата скрывала портьера. Одним из вошедших был сам отец Игнасио. Еще двоих д`Эрбле не знал. Третьего – встречал, это был довольно высокопоставленный вельможа. И, наконец, четвертый…
То есть - четвертая. Герцогиня де Шеврез: без вуали, но в скромном платье, в длинном плаще, который совершенно не подходил для погодных условий, но зато имел широкий капюшон, который при надобности легко было накинуть на голову в течение секунды.
Рене замер, сделал полшага назад и затаил дыхание.
- Сударыня, вам срочно необходимо уехать! – говорил отец Игнасио. – Утром вас уже не должно быть в Мадриде. Отправляйтесь немедленно, потому что в ином случае я не отвечаю за вашу безопасность. Мои люди помогут вам собраться, человек, который распорядится насчет судна в наши владения в Нидерландах, уже отправился в путь. Вас будут ждать. Нигде не останавливайтесь.
- Но я не закончила свои дела! – возражала герцогиня. Правда, не вполне уверенным тоном. Чувствовалось, что она упрямится только по привычке, а на самом деле готова уступить.
- Орден ссудит вас нужной суммой и сделает так, чтобы ваше появление на английской земле прошло без огорчений для вас! – заверил герцогиню отец Игнасио. – Вы помогли нам, и мы считаем своим долгом совершить ответный жест доброй воли. О процентах не беспокойтесь. Отдадите, когда ваши дела наладятся…
- Так где вы его видели? – осведомился один из незнакомцев. Судя по всему – дворянин, причем дворянин высшей пробы.
- В церкви Святого Себастьяна. Час назад. Я не могла обознаться. Доминиканский монах, который передавал какую-то записку донне Касанегра. Донна Мария, кажется, была его любовницей, пока не вышла замуж. Он передал ей один конверт и взял другой. Они некоторое время разговаривали, но, к сожалению, очень тихо. Я не смогла разобрать ни слова…
- Возьмите людей и арестуйте его! – коротко распорядился незнакомец, обращаясь к своему спутнику – тому, который был также незнаком аббату. – Наверняка все это осиное гнездо располагается по адресу…
Он назвал адрес, от упоминания которого Рене вздрогнул.
Доминиканский монастырь, свидание в церкви, ненависть, прорвавшаяся в голосе Мари – все указывало на то, что они думают про одного и того же человека. В голосе отца Игнасио также сквозили ненависть и злое торжество, но они имели совершенно иные причины. Рене был прекрасно осведомлен о взаимной неприязни, которую доминиканцы и иезуиты испытывали на протяжении многих десятилетий. Возвышение Ордена, основанного святым Лойолой, проводимая им политика, особое благоволение со стороны Святого Престола и привилегии, которых добились иезуиты, вызывало неприязнь со стороны других влиятельных монашеских орденов, самым сильным из которых был именно орден доминиканцев. Возможность щелкнуть по носу противникам и доказать их связь с врагами Испании – что могло быть более привлекательным?
- Полагаю, что если все пройдет удачно, то вы можете рассчитывать на те послабления, о которых просили его величество. Он прислушается к вашему мнению, и будет прав.
Отец Игнасио одобрительно кашлянул.
- Окружите монастырь, и арестуйте хоть всех монахов разом! Главное, чтобы не ушел тот, кто нас так интересует. С донной Марией разберемся потом, это не главное.
- Но в этой цепочке могут возникнуть имена и погромче, чем имя Марии Касанегра! – насмешливо проговорила Мари де Шеврез.
- Это даст его величеству повод сообщить об этом своему французскому родственнику. В обмен на прощение одной коронованной особы мы попросим прощения для другой.
- О, нет! – запротестовал отец Игнасио. – Прощения мы попросим для госпожи герцогини. Слава Богу, королева Анна ныне в полной безопасности.
- Почему вы так уверены в этом? – спросила Мари.
- Королева Анна ждет появления ребенка. Если все будет хорошо, то осенью Господь благословит Францию наследником.
Новость была ошеломляющей.
Мари не удержалась и тихо ахнула.
А аббат, стоявший за портьерой и жадно ловивший каждое слово, в эту секунду понял очевидную и не подлежащую сомнению вещь: время мадам де Шеврез в политике закончилось. Она, несомненно, способна была еще попортить кровь королю Людовику и Ришелье, но все попытки добиться одной ей ведомых целей отныне были обречены на провал. Ее милая «сестра», королева Анна, при всей своей легкомысленности, не могла не понимать: рождение ребенка, наследника престола, дает ей возможность никого не бояться. Ни ненависти мужа, ни притязаний Гастона Орлеанского на корону Франции. Слабость здоровья Людовика позволяла ей надеяться на регентство после смерти мужа – вплоть до совершеннолетия дофина. Для Анны теперь существовал один выход: перестать интриговать.
Без поддержки августейшей подруги Шевретта становилась обыкновенной интриганкой и теряла терновый венец мученицы, который завоевала за годы борьбы с кардиналом…
Но герцогиня, похоже, не отдавала себе отчет в происходящем.
Она досадливо дернула плечиком и заявила:
- Анна наверняка родит девочку, потому ничего не кончено!
С этим утверждением трудно было спорить, и мужчины лишь переглянулись. Герцогиня же, почувствовав свое моральное превосходство, решительно заявила:
- Я последую вашему совету, преподобный отец, и немедленно уеду. Но и вы сделайте свою часть дела. Раскрыв этот заговор, вы легко добьетесь поставленных целей.
Все четверо исчезли.
Аббат через некоторое время выскользнул из своего укрытия и торопливо направился в противоположную сторону: благо, коллегия имела несколько выходов.
Он оказался во внутреннем садике коллегии, почти бегом бросился в библиотеку, которая имела свой отдельный вход как со двора, так и с улицы. На его счастье, там было открыто, к тому же на его пути никто не попался.
Покинув стены коллегии, Рене задумался.
Бежать в монастырь?
А если брат Себастьян… или, как привычнее для памяти и слуха, Жан-Пьер де Луаре, бывший гвардеец его высокопреосвященства и нынешний монах-доминиканец, бывший враг и нынешний если не друг, то верный союзник, в жилах которого течет и французская, и испанская кровь, находится не в своей келье?
Ах, черт…
И тут в голове всплыло: «В случае, когда вам срочно нужно будет связаться со мной, обращайтесь в заведение Кончиты Лопес по прозвищу Монашка».
Аббат, несмотря на серьезность ситуации, не мог сдержать короткий смешок.
Он вырядился в сутану для того, чтобы идти в заведение мадам Лопес?
О, видел бы его Базен!
Но переодеваться было категорически некогда.
Впрочем…
Впрочем в кармане у аббата был кошелек, а впереди находились несколько лавочек, которые, несмотря на поздний час, еще не были закрыты.
Аббат не был до такой степени циником, чтобы идти в бордель (пусть даже с иной целью, нежели получение плотских утех) в облачении духовного лица. Он предпочел потерять четверть часа, но приобрел себе платье буржуа.
После совершения этого переодевания Рене поспешил к цели.
Заведение Кончиты Лопес было весьма солидным и почтенным местом, поставленным на широкую ногу. Потому улицу перед ним как следует освещали фонари, а неподалеку от дверей постоянно маячил отряд охраны. Охрана была немой, слепой и глухой – в переносном смысле, конечно. Имелась охрана и внутри – недобросовестные клиенты, норовившие удрать без оплаты, встречались и среди клиентуры доньи Лопес. Редко, но попадались и негодяи, обижавшие девочек.
Потому оружие при входе полагалось сдавать. Аббат с явной неохотой расстался со своим арсеналом: кинжал с тонким длинным лезвием был при нем постоянно. Шпага отсутствовала, поскольку из дома Рене уходил в одеянии духовного лица. Сейчас оставалось только пожалеть об этом.
На входе он не сказал ничего, а потому был препровожден в общий зал, где клиенты в ожидании своих пассий могли скоротать время и отдохнуть. Аббат выбрал самый укромный уголок и сел в тени, ожидая, пока мимо пройдет кто-то из слуг.
Конечно, он не был наивным мальчиком. Но брату Себастьяну сказал правду: в заведениях подобного рода ему никогда бывать не приходилось. Потому он не без тщательно скрываемого любопытства оглядывался по сторонам.
Общая комната с легкостью могла быть гостиной знатной дамы. Никакой вычурности, никакой пошлости. Все чинно, уютно, со вкусом. Дорогая мебель из дуба и клена, деревянные панели между окнами. Гобелены на стенах изображали античные сюжеты. Присмотревшись к ним внимательней, можно было обратить внимание, что выбраны довольно фривольные сюжеты… но подобные изображения часто встречались и в домах знатных сеньоров. Кресла имели широкие подлокотники и к тому же были рассчитаны на то, что в них вполне можно поместиться вдвоем.
Девушки, которые беседовали с господами, сидевшими в креслах и на низких пуфиках, ничем не напоминали тех дешевых жриц продажной любви, которых предостаточно было и на улицах Парижа, и на улицах Мадрида. Модные прически, красивые платья, украшения, блестевшие в волосах, сияние драгоценных камней (которые, впрочем, могли быть искусными подделками). Сборище красавиц на любой вкус. Нежные блондинки, причесанные и одетые на французский манер, жгучие брюнетки, причесанные на манер испанский, в мантильях, в белых рубашках, черных корсажах и красных юбках. Лишь присмотревшись попристальней, Рене заметил, что дамы отдают предпочтение слишком ярким тонам в одежде, слишком сильно румянятся и подводят глаза… К тому же в воздухе ощущался устойчивый аромат «ангельской влаги», в состав которой, как было известно любому галантному кавалеру, входили сок из цветков цитрусовых, розовая и миртовая вода.
Продолжить свои наблюдения ему не удалось. В тот момент, когда он, кусая губы от нетерпения и досады (сам аббат был в безопасности, но для других время шло вперед, и каждая минута была на вес золота), решил встать и сам навести справки о местонахождении мадам Лопес, к нему подпорхнула прехорошенькая девушка в очень декольтированном платье, которое весьма выгодно выставляло напоказ грудь, достойную античной богини.
Мадемуазель метнула на посетителя быстрый оценивающий взгляд – взгляд настолько откровенный, что аббат почувствовал, что его щеки, помимо воли, заливает краска. Он не привык к подобным взглядам. В светских салонах принято было разыгрывать целый спектакль ухаживания – длинный и церемонный. Девушка же без всяких церемоний, за считанные мгновения оценила его, не стесняясь и не скрывая своих намерений.
- Сеньор желает развлечься? – спросила она, так и продолжая смотреть ему в глаза.
Девушка была молода и красива. Но как раз развлечься сеньор вовсе не хотел.
- Мне нужна ваша хозяйка! – сказал он, перехватив тоненькое запястье девицы, и усаживая ее к себе на колени. Но жест, выполненный пусть и очень аккуратно, тотчас подсказал сеньорите, что хозяйка в самом деле нужна, и срочно.
Лицо прелестницы мигом изменило выражение. Девушка продолжала улыбаться заученной улыбкой, но смотрела уже иначе. Взгляд стал настороженным.
- Неприятности, красавчик? – ответила она, легонько проводя нежной ручкой по волосам Рене. – Придется подождать. Сеньора Лопес на мессе, скоро вернется. Подожди пока. Если подойдут, скажи, что ты уже выбрал девушку. Голоден?
Обращение на «ты» резало слух. Но сейчас это не имело значения.
Да, он был голоден.
Девушка упорхнула, но быстро вернулась. Знаком показала, что следует идти за ней.
Аббат подчинился. Ничего другого ему не оставалось делать: он совершенно не знал местных нравов.
Девушка провела его в небольшую комнату, где не было никого. Через еще пару минут слуга внес на подносе обед, которым сеньор мог подкрепить свои силы.
Рене окинул взглядом принесенную еду и не смог сдержать улыбки. О, как знакомо. Черепаховый суп с амброй, рыба по-нормандски, филе оленя в сливочном соусе, жареный голубь, спаржа в соусе холландее, пудинг из костного мозга, бордо. Право, здешнее меню ничем не отличается от тех блюд, которыми его потчевали в домах с куда более приличной репутацией.
Прелестная сеньорита была чем-то похожа на молоденькую «Мари Мишон»: тот же тип фигуры, та же грива каштановых волос, та же немыслимо тонкая талия и плечи античной богини.
Девушка села напротив и уставилась на аббата с прежней бесцеремонностью.
- Кушай, красавчик. Сюда уже никто не пойдет. Проткнул кого-нибудь на дуэли и нужно переждать время? Тогда зачем тебе сеньора Лопес? Помочь могу и я.
Рене покачал головой.
- Помочь мне может только сеньора Лопес.
Девушка засмеялась.
- Сеньор везде проявляет такую настойчивость? Похвально!
Аббат едва не подавился супом: в интонации явно прозвучала двусмысленность.
- Кушайте, сеньор! – подбодрила его девушка, милосердно переводя взор с лица Рене на его руки. – Сеньора не похвалит меня, если я вас плохо приму.
- Она строгая?
Девушка кивнула головой.
- Строгая и справедливая. А вы знатный сеньор, да?
- Совсем нет!
- Врете. Я вижу. Одеты как простолюдин, но на самом деле это платье подходит вам как персику на яблочном дереве. Сослепу можно перепутать, но я же не слепая. Переоделись бы лучше чернорясником. Вам пойдет сутана.
Аббат вторично поперхнулся.
- Не слишком ли много ты видишь, милая?
Сеньорита посерьезнела и отрезала:
- Ровно столько, сколько нужно. Я не маленькая, понимаю. Вы спрашиваете хозяйку, вы нервничаете, вас раздражает, что хозяйки нет, вы не замечаете, что я красивая и что я не против провести с вами наедине часок-другой. Вы дворянин, но одеты как простолюдин. Зря. Простолюдины сюда не ходят. Богатые купцы, у которых хватает денег на моих товарок, одеваются иначе. Вы явно не хотите привлекать к себе внимание. Что я могу подумать? Только то, что есть. У вас неприятности, вы кого-то убили на дуэли и скрываетесь от правосудия. Это понятно, на виселицу никому не хочется. Вас преследуют. Вам нужно пересидеть время, и вы пришли к Кончите Лопес, которая иногда помогает красивым сеньорам вроде вас. Здесь умеют держать язык за зубами, не беспокойтесь за это. Внесете залог, и живите сколько хотите. Хозяйка платит кому нужно, и платит щедро. Свободная комнатка найдется. Развлечений хватит, не заскучаете.
Аббат слушал этот монолог, машинально постукивая кончиками пальцев по столешнице. Не стоило разубеждать девчонку. Дуэль так дуэль. Видимо, такие случаи не так уж редки, раз милашка говорит об этом столь уверенно. Он не дрался уже год, и шпагу в руки брал только на уроках фехтования - но, кажется, все еще похож на человека, способного вызвать кого-то на дуэль и ловким выпадом проткнуть соперника.
- Скоро придет хозяйка?
- Ну вот! – всплеснула руками девушка. – Опять вы о том же. Повторяю вам, сеньор – немного терпения. Я предупредила Баска – он сразу придет сюда и скажет, что сеньора Лопес вернулась.
Она надула губки и отвернулась.
Сеньора Лопес появилась ровно через час. За это время аббат успел утолить голод – странно, что у него не пропал аппетит, и до крови искусать себе губы. Минуты шли. Наверняка те, кому поручено арестовать доминиканца, не бездействуют.
Девушка никуда не ушла, но не пыталась больше втянуть его в разговор. Просто молча сидела напротив, время от времени бросая на него быстрый взгляд: не переменил ли сеньор свои намерения и не вспомнил ли он, что лучшее средство от дурных мыслей – это любовь?
Сеньор же мрачнел с каждой секундой. Закончилось тем, что он встал, подошел к окну и достал из кармана четки. Молиться в борделе, не обращая ни малейшего внимания на красивую девушку – куда это годится? Она недостаточно дала ему понять, что с ней можно не церемониться, или же сеньор в самом деле святоша? Или же… ох, неужели сеньор – сторонник итальянской любви? Вот мерзость-то!
Возобновить штурм крепости девушка не успела.
В комнату вошла хозяйка.
С первого взгляда на нее становилось ясно, почему бордель обставлен как светский салон, и почему сюда ходят в основном знатные господа. Сама донна Кончита в полной мере сохранила броскую, яркую красоту, присущую уроженкам Андалусии. Одета она была в темное платье со строгим воротничком: набожная госпожа, а не хозяйка увеселительного заведения для господ. Осанка родовитой сеньоры, соответствующие манеры. Умные выразительные глаза. Ей хватило одного взгляда, чтобы оценить ситуацию.
- Милагрес, выйди.
Девушка, опустив голову, повиновалась тотчас, что доказывало, что персонал здесь вышколен отменно. Правда, это не помешало сеньорите Милагрес бросить прощальный взгляд на сеньора – взгляд столь выразительный, что аббат поспешил отвести глаза.
Донна Кончита усмехнулась.
- Простите ее. Она здесь совсем недавно, я еще не успела привить ей хорошие манеры. Обычная история – красивая мещаночка, совращенная кем-то, беременность, вытравленный плод, позор, изгнание из родного дома. Здесь не пансионат, но я хотя бы дам ей должное воспитание. Заработает денег – уйдет…
Аббат отмахнулся: история в самом деле была обычная.
- Я не в обиде. Донна Кончита, не имею счастья быть лично знакомым с вами…
- Зато я с вами знакома заочно! – чуть улыбнулась женщина. – Вы француз, не так ли? Кое-кто показывал мне вас и сказал, чтобы я запомнила ваше лицо. Это легко – оно у вас не из тех, которые легко забываются.
Аббат слегка поклонился.
- Я могу оказать вам какую-то услугу? У вас неприятности?
- Не у меня. Донна Кончита, сразу к делу, время не терпит. Опасность угрожает не мне, а нашему с вами знакомому. Брат Себастьян сказал мне, что вы можете найти его, где бы он ни был.
Донна Кончита заметно побледнела и вынуждена была сесть на стул.
- Что случилось?
- Его убежище обнаружено. Я слишком долго ждал вас, и боюсь, что уже поздно предупреждать его об опасности. Его нынче вечером видели в церкви и опознали. Я слышал собственным ушами, как отдавался приказ о его аресте, и…
Сеньора Лопес остановила его повелительным движением руки.
- Объяснения потом. Когда был отдан приказ?
- Около полутора часов назад. Точнее – прошло уже около двух.
- Вы не знаете здешних порядков. У нас еще есть шанс. Отдыхайте… и молитесь.
Она поднялась и, шурша юбками, стремительно вышла – даже выбежала! – из комнаты.
Еще полчаса ожидания – и появились первые новости. Как и полагается, одна из них была хорошей, а другая – плохой. Хорошая заключалась в том, что монастырь пока что не потревожили слуги закона. Плохая же состояла в том, что отца Себастьяна застать на месте не удалось.
- Но вы хотя бы нашли способ известить его об опасности? – спросил аббат.
Сеньора Лопес кивнула.
- Если его не поймают где-то на улице, - мрачно усмехнулась она. – Ему везет на такие встречи. А ведь я предупреждала…
- А донна Мария Касанегра?
Зря Рене задал этот вопрос. Глаза его собеседницы вспыхнули.
- Графиня Касанегра? Нет, пусть выкручивается сама! Я не буду ей помогать! Нет-нет, кабальеро, у знатных сеньор и дам вроде меня разные дороги!
Аббат с досадой ударил кулаком по столу.
- Донья Кончита! Я понимаю ваши чувства, но сейчас не время выяснять отношения.
- Не время? – женщина гневно свела брови к переносице. – Эта пигалица его губит, а вы ее защищаете!
- Губит?
- Как еще назвать то, что она сделала? Это из-за нее он пренебрег возможностью покинуть Испанию, оказаться в безопасности! Он уже год каждый день рискует жизнью – и все потому, что ему нужно видеть ее хотя бы изредка! А она… она много сделала для того, чтобы видеть его? Чтобы лечить его раны? Это ведь я спасла его, это я подобрала его на улице – истекающего кровью, беспомощного! Это я увезла его в безопасное место и выходила!
Она опустилась в кресло и закрыла лицо руками.
Аббат смотрел на нее и думал, что иные монахи слишком медленно закрывают за собой тяжелые двери монастыря: все мирские соблазны успевают проникнуть вслед за ними, и продолжают преследовать даже в стенах обители. Это относилось и к нему тоже.
Донья Лопес знала об опасности, нависшей над доминиканцем, но вряд ли подозревала про истинную причину, побудившую брата Себастьяна остаться в Испании. Она считала, что тот рискует собой ради былой любви. Рене правильно поступил, умолчав о нитях, связывавших испанский монастырь с дворцом кардинала Ришелье.
- Я больше не буду здесь сидеть! – сказал аббат, поднимаясь с места. – Пойду искать его сам. Мне опасность не грозит, никто даже не знает, что я проник в эту тайну.
- Ищите… если найдете, приводите его сюда.
- Зачем такой риск? Зачем подвергать вас опасности? Если начнется обыск, нас быстро обнаружат.
Испанка только усмехнулась.
- Не обнаружат. Я уже распорядилась. Вас будут ждать свежие лошади. И у меня есть верная возможность вывести за городские стены и его, и вас, господин француз. В моем заведении один вход – это известно всем. Но то, что выходить отсюда можно по-разному, знаю только я…
***
Аббат вышел на улицу в растерянности. Легко сказать, что отправился искать человека – но как найти его, когда не знаешь, куда направиться?
Даже приблизительно не знаешь…
«Исходите из возможностей и склонностей людей, Рене. Зная характер человека, легко предположить, чем он может заниматься».
Будь Себастьян человеком светским, он бы отправился наносить визиты знакомым.
Будь Себастьян по-настоящему набожным, он бы сейчас находился в стенах монастыря: наступал час вечерней молитвы.
Будь Себастьян чревоугодником, он бы обнаружится в одном из кабачков…
Нет, в голову ничего не приходило.
Аббат шел куда глаза глядят. И не сразу понял, почему два дюжих молодца преграждают ему дорогу.
А когда понял – понял и то, что нашел Себастьяна.
Особняк графа Касанегра был, видимо, окружен со всех сторон.
Если предположить, что в момент, когда Мари де Шеврез случайно увидела давнего врага в церкви, разговор между Себастьяном и испанской графиней шел совсем не о политике… если вспомнить, что влюбленные слишком давно друг друга не видели… если предположить, что сеньора Касанегра уговорила возлюбленного уделить ей хоть немного внимания…
Аббат скрипнул зубами, но развернулся и исполнил приказание выбрать себе другую дорогу. С ним особо не церемонились – стражники были куда менее наблюдательны, чем сеньорита Милагрес, и приняли его за простолюдина.
Хм… он знает, где Себастьян. Но как туда пробраться?
Действовать следовало быстро, но крайне осмотрительно. Несколько минут, потраченные на наблюдение за особняком и за окружившими его, позволили сделать вывод: активные действия пока не начались. Охрана занимается тем, что препятствует кому-либо заходить в особняк и приближаться к нему со стороны площади. Не видно также, чтобы кто-то выходил из дома Касанегра. Значит, дело не так плохо. Нынче четверг – день, когда вечерами у короля собираются приближенные. Следовательно, графа почти наверняка нет дома. В его отсутствие вряд ли осмелятся производить детальный обыск.
Шанс был – пусть и самый ничтожный.

Прежде всего следовало самому попасть в дом. Легко сказать, трудно сделать.
Однако, уязвимое место нашлось, причем довольно быстро. Пятеро стражников, карауливших очередную калитку, ведущую в сад, разделявший два особняка – графа и его соседей, имели вид заядлых любителей пропустить стаканчик-другой. Мужчины явно скучали, лениво переговаривались и с тоской посматривали на дверь кабачка, видневшуюся в переулке.
Было душно. Собиралась гроза.
Рене, притаившись в тени, слышал, что стражники обсуждали возможность ненадолго покинуть пост и заскочить в кабачок за бутылочкой-другой вина.
Ждать пришлось недолго. Сначала в направлении вожделенной двери направился один. За ним, не сговариваясь, потянулись остальные.
Конечно, они оставили дверь кабачка открытой.
И один – видимо, самый исполнительный – почти тотчас вышел назад с бутылкой и куском окорока.
Но тех двух или трех минут, что улица оставалась свободной, хватило вполне.
Аббат очутился в саду, под прикрытием зелени.
Вряд ли караулят и внутреннюю территорию.
Но по саду ходили люди.
Шанс сохранялся – благодаря темноте, окутавшей Мадрид.
Альгвазилы разместились у фонтана, журчавшего в саду. Позиция была удобная: просматривались все окна, выходившие на эту часть дома, открытая галерея второго этажа, дверь, предназначенная для прислуги и спуск в сад из уже упоминавшейся открытой галереи. Получасом ранее трудно было бы пробраться в дом или покинуть его незамеченным.
Теперь же можно было попытаться…
Стена, сделанная из грубо обтесанного дикого камня, была идеально приспособлена для лазания по ней. Очень помогал довольно добротно сделанный трельяж, по которому вились лозы дикого винограда. В качестве подсобного средства, помогающего удерживать равновесие, аббат использовал пояс от своего одеяния.
Положительно, в ботфортах он точно сорвался бы. А туфли на невысоком каблуке – удобные и разношенные – нисколько не стесняли движений и позволяли оставаться максимально быстрым в движениях и бесшумным.
Он оказался не на втором этаже, где была галерея, а чуть выше: ничего не стоило перепрыгнуть на плоскую крышу галереи, приходившуюся между вторым и третьим этажами. Окна спальни и будуара донны Марии находились как раз на третьем этаже, рядом была комнатка ее камеристки, девушки надежной и проверенной. Если не идти, а ползти – вряд ли в такой темноте его разглядят с земли.
Окно спальни графини было слабо освещено. Окно комнаты камеристки – чуть приоткрыто, но не освещено. Лезть в окно, в котором горит свет – сущее безумие.
К тому же везение закончилось: галерея до спальни графини не доходила, обрывалась точно рядом с окном камеристки Инес.
Рене как раз ломал голову над тем, что ему делать теперь, когда из темноты донесся взволнованный девичий голосок:
- Эй, кто здесь? Уходите немедленно, иначе я кликну слуг!
Девушка держала в руке предмет, весьма похожий на крюк для выколачивания перин.
- Инес, это я, дон Рене…
- Что вы делаете на крыше, сеньор?
- Не зажигай свечу, Инес, и отойди от окна. Видишь людей во дворе?
Девушка осторожно приоткрыла створку пошире. Но свое «оружие» из руки не выпустила.
- Ой, стража!
- Твоя госпожа дома?
- Да!
- И у нее посетитель, не так ли?
Ответом было молчание.
- Не до тайн! – зашипел аббат. – Она не одна, у нее посетитель, и им обоим грозит беда! Дом окружен, и когда приедет граф, и графиню, и ее гостя арестуют!
- Ой! – донеслось из окна.
- Помоги мне забраться, иначе я сорвусь!
Крюк для перин превратился в своеобразный рычаг, благодаря которому Рене д`Эрбле смог попасть туда, куда ему было нужно.
Правда, он порвал себе камзол и потерял пряжку от туфли, но это было неважно.
Открыла дверь донна Мария – бледная и взволнованная.
- Вы?!
Она была готова благодарить Мадонну за то, что появился друг, но аббат оборвал ее:
- Сеньора, вам грозит опасность. И…
Она поняла сразу.
- Хуан! Хуанито, беда!
Жан-Пьер вышел из-за портьеры – не менее бледный и взволнованный, чем его возлюбленная.
Аббат вкратце рассказал им, что произошло: о том, что во время встречи в церкви нашлось лицо, которое их опознало. Лицо это было в курсе того, что человек в рясе доминиканца – лучший агент Ришелье, а также в курсе того, что в руках у донны Марии, скорее всего, были письма, написанные ее августейшей повелительницей, королевой Испании.
Донна Мария побледнела ещё больше.
- Сударь, вам я ничего не вправе советовать, но очевидно, что нужно срочно покинуть этот дом. Он окружен со всех сторон, я сам слышал, как отдавался приказ арестовать вас, где бы вы ни были. В монастырь возвращаться нельзя…
- У вас есть план, аббат? – деловито осведомился лже-монах, вновь вспомнивший о том, что он – французский дворянин.
- Пожалуй, есть. Слушайте… Ничего более умного мне в голову не пришло, но для начала хорошо и это. Сударыня, вы согласитесь помочь мне разыграть небольшой спектакль?..
…Доминиканец вышел из дома через неприметную калитку в боковой стене. Ему дали отойти от дома шагов сто. Монах передвигался не слишком торопливо: двигаться быстро ему мешало длинное одеяние и достаточно заметная хромота. К тому же он следил за тем, чтобы капюшон полностью скрывал его лицо.
Его окружили неожиданно, обыскали, отобрали кинжал, спрятанный под плащом. Одному против десятерых, да еще и безоружному, было не выстоять.
Монаху, однако, не причинили никакого физического ущерба. Он сдался без боя – раз, существовал приказ доставить его невредимым по указанному адресу – два, да к тому же человеку в монашеской рясе уважаемого ордена в любых обстоятельствах было бы обеспечено почтительное отношение – три.
Монаха погрузили в подъехавший экипаж, дверцы которого были не украшены никаким гербом.
В карете, кроме арестованного, сидели еще три человека.
- Вот мы и встретились, сударь, я вам это предрекал давно. Наша последняя встреча, видимо, ничему вас не научила! – с издевательским смешком приветствовал пленника один из сидевших внутри экипажа. – Теперь при вас нет оружия, потому вы мне ничего не докажете.
Доминиканец хранил молчание.
- Ничего, я знаю множество способ развязать язык господам вроде вас! – пообещал тот же человек.
Доминиканец по-прежнему был нем и неподвижен. Казалось, он все еще не верит тому, что попался.
Карета довольно долго кружила по улицам столицы, пока, наконец, не остановилась.
Задержанного вывели под такой охраной, какую обычно выделяют для сопровождения в тюрьму лиц знатного происхождения. Двойной ряд испанских мушкетеров, плюс пять стражей, шедших впереди пленника и столько же сопровождающих позади.
Все это говорило о том, что арестовали важную птицу, и опасаются мести со стороны сообщников.
Но на сей раз устрашать было некого, кроме пары десятков зевак, которые моментально сбегаются посмотреть на любое мало-мальски значительное событие. Толпа состояла преимущественно из подгулявших завсегдатаев окрестных кабачков и мальчишек, так же зрелищем могли насладиться жители вторых этажей, которые имели привычку хладнокровно распахивать ставни на любой подозрительный звук, и так же хладнокровно их закрывать, когда событие заканчивалось. Обычно наблюдать приходилось за ходом очередного поединка или нападения бандитов на припозднившегося купца или дворянина.
Мушкетеры остались охранять здание.
Задержанного ввели внутрь, группа проследовала через пару залов и лестницу, соединявшую первый этаж со вторым.
Доминиканец по-прежнему не желал снять капюшон, хотя в доме было откровенно душно. Он просто несколько раз поднимал руку и вытирал пот, выступивший на лбу – изящным батистовым платком с кружевами и серебряной вышивкой. Кусочек дорогой ткани в пальцах скромного монаха выглядел куда более чем странно, но на это несоответствие пока что некому было обращать внимание.
Монах некоторое время стоял между своими стражами, а затем решительно направился к креслам, стоявшим в углу комнаты, по виду напоминавшей приемную кабинета знатного вельможи. Никто не воспрепятствовал ему сесть и вытянуть ноги. Бежать из комнаты было все равно невозможно…
Сколько времени прошло – арестованный не заметил, хотя мог бы сосчитать при желании, сколько кругов проделали четки в его правой руке. Каждая молитва занимала определенное количество минут, давно сосчитанное. А то, что монах молился – не подлежало никакому сомнению.
Наконец, из соседней комнаты вышел офицер, и пленника провели в кабинет, ярко освещенный не одним десятком свечей.
Там находились несколько мужчин, увидев которых, доминиканец вздрогнул.
Разглядев их как следует, монах произнес первую за все время фразу. Весьма неожиданную для кого-то.
Монах сказал глухим голосом:
- Я бы желал поговорить наедине с его преосвященством.
Его преосвященство Игнасио д`Карвальос, ректор иезуитской коллегии, сдержанно кивнул и собирался встать со своего места, но его удержал возглас другого сеньора, присутствовавшего в комнате:
- Сначала я хотел бы посмотреть в глаза этому сеньору. Я слишком долго об этом мечтал.
Монах среагировал на эту реплику почтительным поклоном.
- Охотно. После того, как я поговорю с его преосвященством.
Смиренная интонация голоса, казалось, возымела обратное действие: мужчина, вне себя от ярости, подскочил к пленнику и содрал с него капюшон:
- Сейчас условия диктую я, слышите вы!!! И я не намерен…
Видимо, он собирался вылить на пленника всю свою ненависть, но слова неожиданно застряли у него в горле.
Вместо ненавистной физиономии, изуродованной длинным, во всю левую щеку, шрамом, чуть задевавшим уголок рта – о, это лицо было слишком памятно, ибо проклятый француз сумел вернуть удар и несколько подпортить внешность своего противника! – взору Роберто д`Кальвароса, родного брата ректора коллегии, графа и гранда, обладателя ожерелья ордена Золотого Руна, начальника охраны его наикатолического величества Филиппа IV, одного из первых вельмож в государстве открылось бледное от гнева лицо незнакомого мужчины. Впрочем, нет. Он где-то видел это лицо, но где?
- Дьявол вас раздери, кто вы?!
- Именно это я и хотел сказать вашему родственнику, сеньор! – с прежней почтительностью ответил незнакомец.
Досточтимый ректор коллегии стремительно схватил пленника за плечи и развернул лицом к себе.
- Пресвятая Дева… - только и вырвалось у него.
Что правда, то правда: мужчина в рясе доминиканца был французом, как и тот, кого нужно было схватить. Проклятая нация дамских угодников… И что теперь делать, когда из-за дурацкой, несвоевременной любовной интрижки подняты на ноги столько людей, когда дело дошло до слуха его величества, когда все были уверены в успехе?
- Вы были сегодня в церкви Святого Себастьяна? – спросил отец Игнасио, внимательно вглядываясь в лицо своего воспитанника. – Я ваш начальник, и к тому же ваш исповедник, так что извольте отвечать так, словно мы одни!
- Да, ваше преосвященство! – голос молодого священника дрогнул, щеки слегка побледнели. Но взгляд ректора был страшен, и отступать было поздно. Да и незачем.
- Зачем?
- У меня была назначена там встреча.
- С кем? Отвечайте без обиняков, я приказываю вам еще раз.
- Ваше преосвященство, но…
- Шевалье, немедленно отвечайте!
- С дамой, ваше преосвященство. Со знатной дамой. Этого довольно?
- Ее имя!
Повисла пауза.
- Я не могу сказать, ваше преосвященство!
- Превосходно, что вы так беспокоитесь о чести дамы! В таком случае – где письма, которые она вам передала?
- При мне, ваше преосвященство.
- Давайте их сюда!!!
Три конверта весьма изящной формы перекочевали в руки ректора. На восковой печати одного из них выделялся вензель ее величества.
Этот конверт был вскрыт незамедлительно.
Лже-доминиканец стоял, низко опустив голову. Сделал он это, чтобы никто не видел, что он улыбается, кусая себе губы до крови.
Один из уроков, преподанных отцом Игнасио, гласил: лучше потерять малое, но выиграть в большом. Сейчас теория была применена на практике. Лучше прослыть человеком, которого любовь интересует куда больше, чем политика. В тридцать с небольшим это объяснимо. Пусть думают, что у него интрижка со знатной испанкой, и он потерял голову от страсти. Пусть решают что угодно, кроме правды. Правда привела бы его на эшафот. Он – двойной агент, он – креатура Ришелье, на него кое-что поставлено… пусть сейчас он потеряет возможность одним рывком сделать карьеру в Ордене, пусть его снова начнут считать за мелкую сошку – все, что угодно, кроме правды. Конечно же, отец Игнасио не станет более держать подле себя человека, не оправдавшего его надежд. Конечно же, при первой же возможности его пошлют назад во Францию. Многое придется начинать сначала.
Но зато будет приятное сознание того, что он, новичок в политических интригах, переиграл мэтров дипломатии, оставил их с носом… А практики ему и во Франции хватит. Наверняка. Для людей, обученных мастерству интриги, дела всегда найдутся…
Какое счастье, что Мари уже едет прочь из Мадрида, и они не встретятся… Она бы могла разнести весь его план в клочки. Она никогда не поверила бы в то, что обозналась.
Мысль о том, что Шевретта не вмешается, доставила ему некоторую радость.
- Герцогиня, вы? Как кстати… - раздалось у него за спиной. – Посмотрите-ка: этого человека вы видели нынче вечером в церкви, а потом – заходящим в дом графа Касанегра?
***
Герцогиня, одетая в дорожное платье, бледная и строгая, подошла к пленнику.
Всмотрелась в его лицо.
Вздрогнула. Прикусила губу. Нахмурила брови.
Неожиданно горькая морщинка пробежала по гладкому лбу. Голубые глаза потемнели.
- Повернитесь к свету, шевалье! – сказала она отрывисто. – Так, хорошо. Наклонитесь немного вперед.
Сама протянула руку, растрепала локоны аббата, накинула одну темную прядь ему на щеку: так, как это сделал бы порыв ветра.

0

23

Кончики ее пальцев коснулись щеки шевалье. Легко и… нежно.
Говорить было невозможно. Но они так долго знали друг друга, и так легко читали невысказанное по мимике, тончайшим изменениям во взгляде…
«Вы врете, шевалье»
«Вру».
«Ради чего? Неужели вы… с ней? Когда я…».
«Допустим».
Ресницы герцогини предательски задрожали. Одно мгновение – не более.
«Вам надо, чтобы я подтвердила?»
Непроизнесенный вопрос был настолько очевиден, что аббат не выдержал – опустил глаза. И покраснел. Когда он пересилил себя и вновь взглянул на свою возлюбленную – Мари слегка улыбалась. Нежно и понимающе.
«Да, Мари. Надо. Очень надо».
«Потом объясните? При встрече…»
«Конечно».
«И будете просить прощения?»
«Буду!»
Она улыбнулась чуть более откровенно – уже не только уголками губ.
«Вы меня любите?»
Будь он проклят, если соврет!
«Да».
Любит.
«И я тоже».
Бесконечно долгий, влажный, полный теплоты взгляд. Появившийся в тот момент, когда ожидать его было невозможно. При самых неподходящих обстоятельствах.
Ах, Мари, Мари… Вы всегда верны самой себе. Сумасбродны и непредсказуемы.
- Да! – сказала она твердо. – Он похож на того человека, которого я видела. Прядь волос могла прилипнуть к щеке. Сами видите – в темноте ее можно принять за неровность на коже… Но письма?.. – она запнулась, как бы пребывая в растерянности, и с присущей ей живостью воскликнула. - Письма были точно!
- Эти? – с самым кислым видом спросил дон Роберто.
Мари повертела в руках конверты.
- Да, эти! – живо ответила она. – Вот это, синее, я запомнила очень хорошо. На нем был вензель королевы.
Синее письмо в самом деле было с вензелем королевы.
Кислым стало не только лицо дона Роберто.
Письма были довольно любопытны, но содержали совсем не ту информацию, которой от них ждали.
В письме королева просила некого французского ювелира скопировать для нее пару украшений королевы-матери Марии Медичи, и найти способ переслать колье и серьги ей. Мол, она вынуждена была продать эти заметные драгоценности, чтобы получить наличные деньги, и если это станет известно – ее ждут неприятности.
Письма, написанные рукой донны Марии, были адресованы ее дальней родственнице, настоятельнице монастыря ордена святой Урсулы. В первом она заказывала обедни за себя, своего мужа и своих детей – тон послания был официальным. Во втором, личном, графиня раскаивалась в том, что допустила супружескую измену и испрашивала разрешения накануне Петрова дня посетить обитель и пожить там месяц – другой с целью замолить свой грех. Указывала молодая женщина и имя виновника своего грехопадения.
Мари посмотрела на своего возлюбленного с жалостью.
Отец Игнасио – с разочарованием, граничащим с презрением.
Дон Роберто – с пониманием.
- Вы свободны, аббат! – со вздохом распорядился дон Роберто. – Ступайте, и не волнуйтесь. Письма будут переданы по назначению.
- Но… граф узнает, что случилось! – аббат постарался, чтобы в его голосе прозвучала глубокая тревога.
- Мы ему все объясним! – не глядя более на своего подопечного, через плечо бросил отец Игнасио. – Ступайте домой, Рене, и завтра в десять будьте у меня…
Мари ничего не сказала.
***
…Дома на кровати лежала записка, написанная торопливым почерком, так хорошо знакомым аббату.
Рене позволил себе прочитать ее не раньше, чем вернулся посланный на разведку Базен. Слуга пребывал в шоке: его отправили не куда-нибудь, а в храм греха, в бордель, где живут блудницы! Причем отправили с таким выражением лица, что какие-либо комментарии были неуместны. Господин явился поздно, мрачнее черной тучи, почему-то в рясе доминиканца, обувь его пребывала в самом плачевном состоянии. На робкий вопрос: «Где ваш плащ, сударь?» аббат только пожал плечами.
Затем он знаком, перенятым от господина Атоса, дал понять, что ему требуется бутылка вина и полная тишина в доме.
Оробевший Базен видел своего хозяина в подобном состоянии всего раз или два за все время, что находился у него в услужении. Он прекрасно понимал, что лучше слушаться беспрекословно.
В борделе Базен так и не побывал – его остановили у порога, и заставили ожидать ответа на написанную его господином записку. Ради справедливости не можем не ответить, что почтенный мэтр Базен, подпирая спиной стенку «срамного дома», испытывал величайшее желание хотя бы одним глазком заглянуть внутрь и посмотреть: как оно там…
Запретный плод всегда сладок.
Потому Базен был весьма разочарован, когда к нему подошла женщина средних лет, весьма красивая, но одетая со строгостью монахини, и протянула маленький конвертик, предназначавшийся господину, а следом - маленький кошелек, предназначавшийся слуге. Вознаграждение Базен поначалу благочестиво намеревался оставить в церкви, но затем пересчитал монеты, понял, что ему перепала кругленькая сумма – и решил, что не только оставит все себе, но и не скажет ни о чем хозяину.
Хозяин, впрочем, и не спросил ни о чем. Распечатал конверт, прочитал записку. Бледное лицо озарила улыбка.
К сумме, полученной от дамы в мантилье, прибавилось еще некоторое количество монет.
Но главной радостью дня для Базена было не неожиданно привалившее прибавление к капиталу, который он старательно собирал. Госпожа герцогиня уехала! Уехала насовсем, о чем сама сказала Базену, который с невероятным рвением помогал ей собирать вещи.
По такому случаю Базен позволил себе невероятный поступок: стянул из продуктовых запасов бутылочку прекрасного вина, пару бисквитов и, нагрузившись этим, отправился в гости к соседскому слуге, с которым приятельствовал.
Аббат его отсутствия даже не заметил.
Рене д`Эрбле несколько раз перечитал записку. Растерянно посмотрел на пламя, плясавшее в камине.
Затем аббат присел к столу, взял перо, несколько листов писчей бумаги, зажег свечи и принялся писать что-то, бормоча себе под нос и время от времени отщелкивая пальцами некий ритм.
Аббат первый раз за последние несколько лет писал послание не в прозе, а стихами…
***
Разговор с ректором коллегии, состоявшийся на следующее утро, растянулся надолго. Так надолго, что Базен три раза вынужден был разогревать обед, ожидая хозяина.
Хозяин вернулся с лицом несколько бледнее обычного, но весьма довольный собой и миром.
- Базен, укладывай вещи. Мы уезжаем.
Про грядущие перспективы поездки в Рим и про то, что его господин делает стремительную карьеру, Базен был наслышан немало – и не от самого аббата, разумеется. Поэтому он рьяно принялся за дело, попутно бормоча себе под нос заученные про запас фразы на итальянском языке, которые наверняка пригодятся исполнительному слуге.
Некоторое время Рене не замечал его бормотания. Затем прислушался.
- Вы учите итальянский, Базен? Зачем вам это?
- Затем, сударь, - с почтительным поклоном ответил Базен, - что мы отправляемся, наконец, в Италию, где вас рукоположат в сан епископа, вы будете таким знатным вельможей, и князем церкви… Вы ведь оставите меня в услужении? Я согласен и на половинное жалование!
Упитанная физиономия Базена сияла от восторга.
Рене вздохнул:
- Базен, друг мой, вам приятно было бы оказаться снова во Франции?
- Да, сударь, я был бы не против. Говорят, что итальянцы – сущие плуты, и честному человеку в их стране приходится трудновато. Но ради удовольствия служить вам я поеду куда угодно, и окажусь полезным, будьте уверены!
Аббат еще раз вздохнул, но слуга не обратил на это внимания.
- Базен, вы говорите искренне?
- Да, сударь! – с жаром подтвердил Базен, продолжая сиять.
- Ну, так мы едем во Францию… - самым ласковым голосом заявил Рене с тем выражением лица, которое было так свойственно мушкетеру Арамису.
- Зачем, сударь?
- Затем, что в епископы меня рукоположат не в этом году. И даже не через год. Думаю, Базен, что этого события придется подождать достаточно долго. Но, друг мой, ты клялся не оставить меня в беде. За твои добрые намерения я хочу забыть о вырвавшихся у тебя словах о половинном жаловании…
Базен соображал долго.
Потом с выражением покорности на лице сказал робко:
- Так вы не будете епископом?
Рене расхохотался.
- Буду, Базен, непременно буду.
Базен тяжело вздохнул:
- Ох, сударь. Лучше бы вы оставались мушкетером, и не морочили мне голову.
Аббат д`Эрбле продолжал хохотать до слез.
- А что, Базен, это мысль! Я непременно подумаю! Быть мушкетером лучше, чем епископом!
Смех аббата был так звонок и заразителен, что Базен не выдержал и рассмеялся тоже.
Отсмеявшись, слуга и господин принялись укладывать вещи вместе – в полном согласии друг с другом.
- Я пошутил, Базен! – сказал аббат через некоторое время. – Я не стану больше мушкетером, даже не рассчитывай на это. Но для того, чтобы я получил сан епископа, мне потребуется твоя помощь.
- Как не помочь, сударь. Я уже понял, что без помощи вы мало чего добиваетесь.
Аббат не рассердился на дерзкие слова. Он улыбнулся и ответил:
- Пожалуй, ты прав…
И засунул в дорожный баул свою сутану.

История десятая. Про то, что некоторые мужчины – до старости мальчишки.

Первый месяц занятий после каникул – самый тяжелый. Особенно, если лето решило задержаться, и на дворе стоит совершенно не сентябрьская, а июльская погода.
Заниматься чем-либо, когда в окна бьют ослепительные солнечные лучи, а с реки доносятся веселые голоса прачек и плеск воды – просто невыносимо.
Единственным утешением для школяров было то, что три раза в день наступали двухчасовые перемены – завтрак, обед и ужин. Пока что в расписании не значились несколько дисциплин, и занятия заканчивались раньше. Неплохо проходило время и на уроках фехтования, которые шли не в зале, а на свежем воздухе.
Отца Эжена, сломавшего ногу, заменял отец Рене – один из трех новых преподавателей, пополнивших педагогический состав колледжа, пока шли каникулы. Вообще-то он вел риторику, но когда возникла необходимость подмены, охотно вызвался выручить незадачливого коллегу.
Луи-Бастьен де Картье, слушатель предпоследнего курса, до первого урока в нынешнем учебном году считал себя весьма недурным фехтовальщиком. Во всяком случае, ему частенько случалось пробить защиту отца Эжена. Неоднократно выигрывал он и соревнования по фехтованию, которые регулярно проводились в колледже. Но теперь юноша чувствовал себя как истязаемый грешник, которого жарят на сковородке. У него уставали руки, у него перехватывало дыхание. И не только у него. На нового педагога втихомолку жаловались все.
- Передохните, Картье.
Злясь на самого себя, Луи-Бастьен присел на скамеечку у стены и положил шпагу на колени. По лбу струился пот. Сейчас бы окунуться в речку и поплавать немного…
- У вас слишком тяжелый клинок, Луи. Я наблюдал за вами, и пришел к выводу, что вашей руке пока требуется более легкая шпага. Сейчас передохнем, и вы попробуете вести бой моей рапирой, а мне отдадите свою. Также не помешало бы проверить баланс у вашего клинка. Проблема может быть еще и в том, что центр тяжести смещается.
Луи кивнул. Дыхание все еще не восстановилось.
- Пожалейте его, отец Рене! – подал голос Теофиль де Вильруа, сидевший не на скамейке, а на траве. – Смотрите – он сейчас упадет в обморок как барышня, затянутая в корсет!
Все засмеялись.
Фехтованием занимались по два спаренных часа в неделю, группами по четыре человека.
Сегодняшняя пара была последней в расписании и для студентов, и для преподавателя.
- Пожалею! – неожиданно серьезно согласился отец Рене, поднимаясь с места и сдергивая с волос кожаный шнурок, который стягивал длинные локоны – чтобы не мешали движениям. – Господа, невыносимо душно. Не отлучиться ли нам на речку?
Вся четверка озадаченно примолкла.
- А не заругают? – спросил самый осторожный, Марсель Тисье.
- Не заругают. Вы же не сами удрали, а ушли со мной! – отец Рене пожал плечами. – Ну, кто согласен с моим предложением – быстро переодеваться, и через пять минут чтобы были здесь…
Не отказался никто. Ни послушный тихоня Марсель, ни задира Николя де Боде, ни педантичный Луи-Бастьен, ни добродушный здоровяк Филипп де Понсар.
Купание удалось на славу. Наплававшись и нанырявшись вволю, все пятеро разлеглись на теплом песке.
- Отец Рене, вы здорово фехтуете! Брали частные уроки? – осмелился спросить Луи-Бастьен.
Священник чуть улыбнулся. Сказать правду – означало привлечь к себе слишком много ненужного внимания. Он и так, пожалуй, позволил себе лишнее: сначала уроки фехтования, теперь вот эта прогулка до реки… Но сидеть в келье порой было невыносимо, все книги в библиотеке оказались более-менее знакомыми, а в окрестностях коллегии не нашлось ни единого знакомого дворянина. Тишина, захолустье, провинция. Правда, его родная провинция. Лангедок. Его родители происходили именно отсюда. Он сам выбрал эти края для своей «ссылки». Хотелось отдохнуть, расслабиться и ни о чем не думать. История, приключившаяся в Мадриде, далась ему слишком дорого. Нужно было на какое-то время скрыться, спрятаться, привести в порядок мысли и чувства.
К тому же теперь достаточно долго не приходилось ждать никакой милости от начальников. И того довольно, что он остался целым и невредимым. А еще – того, что за спасение Луаре ему выплатили достаточно кругленькую сумму. Ришелье умел ценить преданных ему людей по достоинству. В Париже, где аббат провел не более суток, ему дали понять, что его ловкость оценена по заслугам, и он может рассчитывать на куда более весомое вознаграждение, чем деньги.
О нем не забыли ни там, ни тут. Но и те, и другие решили дать ему возможность: кто – хорошенько подумать о своем поведении, кто - передохнуть после встряски.
Передохнуть… Здесь было невыносимо скучно.
Ни одного человека, который был бы ему близок. Довольно небогатая библиотека. И полное отсутствие светской жизни.
Из преподавателей он был самым младшим.
Признаться, с этими мальчишками он чувствовал себя куда комфортнее, чем с кем-либо из новых коллег.
- В Париже? – продолжал допытываться Луи-Бастьен.
- В Париже! – признался аббат. Сейчас начнется шквал расспросов. Для каждого из этих юношей Париж был святым местом, городом, где сбываются надежды.
- В Париже у меня живет дядя… - мечтательно протянул Марсель, и тут же густо покраснел. Рене его прекрасно понимал: он счел нужным внимательно ознакомиться с личными делами каждого из своих учеников, и знал, что господин Тисье – всего лишь сын богатого торговца полотном, не так давно купившего себе дворянский патент и землю, дававшую право на получение титула барона. Целестин Тисье держал самую видную полотняную лавку на улице Сент-Оноре, и мушкетер Арамис неоднократно покупал у него то одно, то другое. Но говорить об этом аббат не собирался, щадя самолюбие юноши. Право, непонятно, чем теперь дорожить: длинным списком благородных предков или тем, что у тебя в кармане есть деньги.
- У меня тоже в Париже родственники!
- И у меня!
- А у меня в Париже невеста! – хихикнул Николя. – Правда, я ее никогда не видел… Но мой отец когда-то спас жизнь ее отцу, и тот пообещал выдать свою дочку замуж… за меня.
- А как же Дениза? – вскинулся Луи-Бастьен, и тут же прикусил язык.
Николя только вздохнул и молча уставился на воду. Видно было, что ему в один миг жизнь стала не мила.
Зато отвлеклись от темы Парижа.
Филипп, ради забавы, швырял в воду плоские камушки – любимая игра мальчишек в любой стране.
- Отлично, Понсар, отлично! – неожиданно одобрил аббат, набирая целую пригоршню камней. – Хорошее занятие, продолжайте. Только не выворачивайте так кисть, будет лучше получаться.
Все замерли. Непонятно было: издевается педагог или нет. Вообще, было не совсем понятно, как себя вести в присутствии взрослого. Потому и разговор не клеился.
Но когда этот самый взрослый устроил соревнования по швырянию камушков в воду, и когда на голову выигравшего Николя был водружен импровизированный венок из листьев папоротника – словно рухнула незримая стена, мешавшая разговаривать и общаться.
Окунувшись напоследок, все пошли по направлению к зданию колледжа и коллегии.
У кабачка мэтра Рюсто четверка остановилась. Друзья посмотрели на Марселя. Марсель утвердительно кивнул.
- Ваше преподобие… мы хотели… - замялся Николя. – Короче…
- Чему я вас учу, шевалье? – хмыкнул аббат. И полез в карман за деньгами. К счастью, пара пистолей там обнаружилась.
Все засмеялись и ввалились в трактирчик. Господам студентам был выделен отдельный закуток, куда незамедлительно подали вино, сыр, зелень и жареного цыпленка. Филипп протянул было руку к своему стакану и собирался начать трапезу, как на его плечо легла ладонь аббата.
- Кто будет читать благодарственную молитву?
Юноша смутился и часто заморгал. Остальные покатились со смеху.
- Ну, вы его подловили, сударь! Он никогда не терпит, пока остальные молятся!
Покончив с благочестивым занятием, все пятеро с аппетитом принялись за еду.
- Похоже, вы здесь завсегдатаи! – констатировал факт аббат.
Марсель вздохнул.
- Поневоле, - пробормотал он.
Тонкие брови аббата д`Эрбле чуть дрогнули.
- Сказали «а», говорите «б»! – сказал он. – Почему «поневоле»?
- Дороговато ужинать здесь каждый день! – признался более смелый и куда менее деликатный, чем Марсель, Луи-Бастьен. – А приходится. Иначе будешь голодом сидеть.
- Но ужин?
- А вы видели, чем нас кормят? – презрительно скривил губы Марсель. – На нас каждый денье экономят! Вчера даже хлеб оказался с плесенью! Ладно, когда с плесенью сыр – но хлеб? А ведь мы уже не школяры, а студенты, за нас платят родители!
- Вы уже получали жалование, отец Рене? – без обиняков спросил Луи-Бастьен.
- Нет, но должен.
- Вам его задерживают, не так ли? Приготовьтесь к тому, что будут задерживать постоянно. То одно приключится, то другое. Ведь деньги распределяет сам ректор, и жалования выплачиваются из общего фонда.
Плотину недоверия окончательно прорвало. Заговорили все четверо: с жаром, с обидой, перебивая друг друга, забыв о тех самых правилах риторики, которым их учил присутствующий за столом преподаватель.
- Вы здесь новый человек!
- Вы многого не знаете!
- А мы здесь шестой год учимся!
- Это надувательство!
- Мы жаловались, но нам не верят!
- Приезжала проверка, так ничего не подтвердилось!
- Телесные наказания запрещены, а Николя в прошлом году так досталось, что у него шрам во всю спину!
- Мы получаем светское образование, а нам вменяются все те правила, что и у тех, кто учится на священника!
- А ректор – просто… - Николя запнулся, но тут же подобрал приличное слово в своем лексиконе, и деликатно закончил, - скотина порядочная.
На секунду все замолчали, и отец Рене этим воспользовался. Лицо у него было… странное. И страшное. Луи-Бастьен, посмотрев на аббата, почему-то понял без долгих объяснений, что они правильно доверились этому священнику, который одинаково хорошо владел и острым словцом, и острым клинком.
- А ну-ка, не все сразу! – негромким мелодичным голосом остановил аббат общий галдеж. – Марсель, рассказывайте, остальные дополнят…
Марсель глубоко вздохнул и начал рассказывать...
…Вечером им никто ничего не сказал. Не попенял за отлучку, и отсутствие господ студентов на ужине тоже вроде как было не замечено. Привратник впустил их назад, и с благодарностью принял сунутый ему в ладонь полупистоль. Награда за слепоту и немоту была более, чем достаточная.
Но утром следующего дня аббат д`Эрбле получил возможность убедиться, что стены в коллегии имеют глаза и уши.

Коллегией вот уже пятый год руководил Морис де Фоссо: личность примечательная хотя бы потому, что он был довольно близкой родней казненному коннетаблю Монморанси. Происходя из младшей ветви столь знатного и уважаемого рода, господин де Фоссо быстро выдвинулся, сделал неплохую карьеру… но затем оказался в немилости, и был отправлен в «почетную ссылку».
Преподобному де Фоссо в ту пору исполнилось не то сорок пять, не то сорок шесть лет. Он был невысок ростом, но довольно широк в кости, отчего производил впечатление человека, твердо стоящего на своих коротеньких и заметно кривоватых ногах. Впрочем, сутана скрывала этот недостаток. Злые языки пошучивали, что вся красота, отпущенная на целое поколение Монморанси и их кровных родственников, досталась блистательной Шарлотте Монморанси, а остальные распределили между собой жалкие крохи. Доля истины в этой грубоватой шутке присутствовала, и изрядная притом. Белокурая красавица Шарлотта, жена принца Конде, была ослепительно хороша собой и в сорок лет, зато прочие представители семейства статью и привлекательностью похвастаться не могли. Морис исключением не был: глубоко посаженные темные глаза, слегка крючковатый нос, чрезмерно массивная шея и тяжелый подбородок.
Вставал ректор рано и имел обыкновение уже с первыми петухами приниматься за дела. Все вопросы в коллегии и колледже решал он – единолично, обладая всей полнотой власти. У остальных выбора не оставалось: иерархия Ордена иезуитов и строгий, почти воинский устав, исключали всякий ропот и попытки бунта.
Набросав несколькими штрихами внешний облик и происхождение ректора коллегии, приступим к описанию того, что происходило в апартаментах, принадлежащих преподобному Фоссо, ранним утром 17 сентября 1638 года.
Ректор занимал половину второго этажа в левом крыле коллегии.
В личных покоях г-на де Фоссо бывал не каждый. Но аббат д`Эрбле был нынче утром удостоен этой чести.
Правда, он предпочел бы отказаться от посещения начальства во внеурочное время. Часы на колокольне только что пробили половину шестого утра.
Черные глаза ректора насмешливо оглядывали фигуру подчиненного.
- Хороши, ничего не скажешь… - проговорил г-н де Фоссо, усаживаясь в кресло – как раз напротив вытянувшегося в струнку аббата.
Аббат хранил молчание. Крыть было нечем: он попался за дело, хотя и не совершил ничего противозаконного. Крамола заключалась в том, что Рене д`Эрбле возвращался с реки. Он не удержался от соблазна начать день с купания. Встретить кого-либо на своем пути он не рассчитывал, а потому вид имел самый легкомысленный: отсутствие в наряде лишних деталей, как то – камзола и чулок, распахнутая на груди белая легкая рубашка из тонкого батиста с щегольским воротничком из фламандского кружева, туфли с серебряными пряжками одеты прямо на босу ногу, перехваченные сзади шнурком влажные волосы. На щеках горел яркий румянец, делавший лицо молодого священника невероятно привлекательным. Словом, дамы из салона мадам де Рамбуйе разом решили бы, что столь очаровательного мужчину они еще не видели. Но г-н де Фоссо не был дамой, и вообще – у него имелись свои соображения по данному поводу.
Кто ж знал, что ректор – птичка ранняя, и в утренние часы способен сидеть у окна, попивая вино?
- Аббат, я не знаю, какие порядки существовали у вас в колледже, но я намерен довести до вашего сведения, что не потерплю ни малейшей распущенности в заведении, которым руковожу. Посмотрите на себя в зеркало…
В голосе ректора клокотал гнев и раздражение.
Аббат, чуть усмехнувшись, подошел к большому венецианскому зеркалу, и демонстративно неторопливо расправил воротничок и поправил рубашку, несколько выехавшую из-под широкого кожаного пояса, стягивавшего талию. Затем стряхнул на ковер пару травинок, прилипших к ногам – разумеется, при входе в апартаменты ему пришлось снять туфли, сменную обувь ему никто не предложил, и Рене вынужден был стоять босиком. Наконец, распустил волосы, тряхнув головой, чтобы они легли на плечи как положено.
- Ваша милость, в столь ранний час я не предполагал встретить кого-либо из педагогов и воспитанников на своем пути. До подъема еще довольно времени, чтобы я…
- Молчать! – рявкнул ректор, и что есть силы дал кулаком по столу. – Мальчишка! Как вы себя ведете и что вы себе позволяете! Здесь вам не Париж, и на вас уже нет плаща мушкетера, чтобы строить из себя непонятно кого!
Аббат состроил на лице самое кроткое выражение и покорно опустил глаза.
Он прекрасно понимал, что последует дальше. Подобные взбучки всегда приводили его в состояние холодного бешенства, и заканчивались, как правило, очень плохо для того, кто смел воспитывать Рене д`Эрбле, не имея на это достаточных прав. Г-н де Фоссо – не имел. Особенно после того, что вчера вечером рассказали мальчишки.
- Вы преподаватель, и не забывайте об этом. Будьте любезны постоянно иметь приличный вид и ходить в духовном платье за исключением тех случаев, которые предусматривает устав колледжа. Будьте любезны не опаздывать на утренние и вечерние богослужения…
«Началось…» - тоскливо подумал Рене, и принялся считать шашки паркета у себя под ногами.
- Я бы был крайне признателен вам, если бы вы вспомнили, сколько вам лет, и начали вести себя сообразно своему возрасту.
Аббат постоянно слышал эту фразу, что не мешало ему периодически забывать, сколько же ему лет.
- Извольте в дальнейшем ограничивать общение со своими воспитанниками рамками уроков.
- Я – куратор курса, и хотелось бы вам напомнить…
- Я не давал вам права голоса, аббат! Слушайте меня и не перебивайте. Я достаточно наблюдал за вами, чтобы сделать некие выводы. Неутешительные для вас и прискорбные для коллегии в целом. Вы чудовищно легкомысленны…
Легкомысленность, надо полагать, заключалась в том, что он взял на себя труд провести несколько диспутов, памятуя о тех, в которых сам постоянно принимал участие, будучи студентом. Диспуты давали возможность оценить уровень знаний и красноречия куда полнее, чем традиционные лекции и семинары, выявляли лидеров и отстающих. К диспутам готовились даже самые законченные лентяи, потому что подобная форма занятий исключала необходимость тупой зубрежки и заставляла мыслить самостоятельно. Диспуты были обычным делом в других коллегиях. Но, видимо, г-н де Фоссо об этом забыл… или не желал помнить.
- Вы ленивы…
Потому, что он просил ставить свои занятия в середине дня или ближе к вечеру?
- Вы неблагодарны…
Про традицию собирать коллег на обед в честь своего прибытия он слышал, но пока у него просто не было ни денег, ни времени, чтобы ее соблюсти как должно.
- Вы позволяете себе панибратски снисходительное отношение к отдельным воспитанникам…
Ага, не иначе, как доложили про вчерашнюю прогулку…
Шашки на паркете закончились. От стола до окна их было тридцать две – в восемь рядов, остальное скрывал ковер. Аббат испытывал мучительное желание съязвить в ответ: он прекрасно знал цену окружающей его роскоши, разительно контрастировавшей со спартански неприхотливой обстановкой остальных помещений.
Но начальство есть начальство, а привычка к острословию могла бы сейчас только навредить.
Потому Рене начал по второму кругу считать шашки паркета.
Экзекуция была закончена без трех минут шесть.
- Ступайте, сын мой… - взмах руки ректора, видимо, должен был изображать благословение. – И помните то, что я вам сказал…
Аббат поклонился с безукоризненной вежливостью. И даже не без удовольствия.
Испортить настроение начальству все же удалось, причем не произнося при этом ни единого слова. Как мы уже упоминали, ректор не блистал красотой. Но мы не упомянули, что он прилагал все усилия, чтобы выглядеть презентабельно и производить благоприятное впечатление на окружающих – в том числе, разумеется, и на дам. Г-н де Фоссо завивал локоны, душился, выщипывал брови и не брезговал воспользоваться ароматическим тестом, отбеливающим кожу и придающим ей приятный вид – словом, каждый день проводил не один час у зеркала.
За Рене д`Эрбле все или почти все сделала природа… и сделала так, что г-н де Фоссо лишь завистливо вздохнул, глядя на то, как негодный подчиненный, тут же забыв про взбучку, перебегает внутренний дворик коллегии, торопясь успеть принять «надлежащий педагогу вид» до начала утренней мессы. У него в распоряжении оставалась едва ли четверть часа на эту процедуру.
За четверть часа до полудня прозвонил колокол, возвещающий начало большой перемены. Перерыв в занятиях был делом святым – не менее святым, чем ежедневное посещение мессы и еженедельное причащение. Студенты отправились кто на обед, кто в библиотеку, кто по своим делам.
У педагогов тоже был перерыв, который каждый использовал по личному усмотрению.
Аббат д`Эрбле сидел за столом у окна и просматривал списки успеваемости своих подопечных. Двадцать две фамилии. Те, кто уже закончил основной гимназический курс, и остался в колледже более детально и основательно постигать основы философии. Пять фамилий помечены сбоку значком, обозначающим «уделите особое внимание».
В преподавательскую зашел ректор. Как то и полагалось по правилам, все встали, но при этом отец Бернар продолжал выставлять в ведомость отметки, отец Ноэль не прекратил тихо беседовать с отцом Рудольфом, а отец Сильван, который нынче утром служил мессу, лишь на несколько секунд вышел из своего полусонного состояния. Все было привычно и доведено до автоматизма.
Преподобный Фоссо скользнул взглядом по рядам своего воинства. Несколько дольше и внимательней вглядывался в провинившегося аббата д`Эрбле. Рене демонстративно прошел к доске с объявлениями: строгая сутана, тщательнейшим образом выглаженная, белейший шелковый воротничок, скромное серебряное распятье на груди, аккуратно причесанные локоны. Вид, приличный уважаемому педагогу и человеку со вкусом.
- Господа, - голос ректора заставил всех поднять головы. Отец Сильван незамедлительно проснулся и придал своему лицу выражение неподдельного энтузиазма. – Господа, известие из Парижа. У французского трона есть наследник. Королева родила дофина! Здоровый, крепкий ребенок. Слава Господу и святым его, слава Пресвятой Деве!
Все онемели от неожиданности.
- С завтрашнего дня вплоть до понедельника занятия отменяются. Сегодня вечерние пары проводите по своему усмотрению. Готовится праздничная месса… и праздничный обед. Будет выдано дополнительное вознаграждение особо отличившимся ученикам и наставникам. Кураторов курсов приглашаю к себе сразу после окончания вечерней мессы – нужно обсудить план праздника и сценарий мистерии.
Все онемели от неожиданности.
Наконец, отец Сильван, опомнившийся первым, закричал «Ура!».
На него укоризненно посмотрели – несдержанность не приветствовалась, но когда это одинокое «Ура!» подхватил ректор…
Через полчаса новость знали все. И тоже кричали «Ура!» - кто из патриотических чувств, кто по случаю отмены занятий.
Аббат д`Эрбле радовался от всей души. Но радость отнюдь не сделала его слепым.
Он прекрасно видел, что преподобный отец Морис де Фоссо имел весьма кислый вид. Объявив радостную новость и озадачив всех проблемой подготовки к празднику, ректор удалился к себе под предлогом легкого недомогания. Но, скорее всего, его «недомогание» имело причины политического свойства: рождение наследника престола лишало Гастона Орлеанского всяких надежд на трон. Стало быть, ректор втайне поддерживал испанскую партию французского двора.
Но какую пользу можно было извлечь из этого открытия? Аббат пока не знал. Как не мог решить для себя и главный вопрос: стоит ли ему ввязываться в очередную неприятную историю, на сей раз – исключительно внутри Ордена? Он лучше, чем его ученики, понимал, что достаточно бессмысленно пытаться скомпрометировать кого-либо, стоящего на достаточно высокой ступени в иерархии иезуитского ордена. Бесполезно воевать с ним – все неблаговидные деяния будут истолкованы как шаги «к вящей славе Господней». К тому же у г-на Фоссо наверняка имеются сильные мирские покровители – раз уж он принадлежит к столь знатному роду. Заступничество сильных мира сего, благоволение со стороны провинциата – нет, такие стены практически неприступны.
Мальчишек было жаль, но и себя пожалеть стоило тоже. Ему было сказано «Не высовывайтесь!». Он намерен следовать этому совету…
Однако, не всякое благое намерение можно выполнить…
Было решено отправить гонца к мэтру Жиберу, который уже лет двадцать зарабатывал на жизнь тем, что организовывал «огненные забавы» во всех окрестных замках и на городских праздниках. Новость в коллегии получили одними из первых, и была надежда, что почтенный мастер не завален пока срочными заказами.
Поручение, разумеется, дали аббату д`Эрбле. Не только потому, что он был самым молодым преподавателем в коллегии – аббат, как всем было известно, имел честь наблюдать не один фейерверк в Париже, и явно больше смыслил в том, как именно должен выглядеть салют в честь рождения дофина.
Рене только усмехнулся.
Что ж, он поедет.
Спешная поездка в город была как раз тем самым исключением из правил, которое позволяло ему одеть светское платье. Заодно аббат воспользовался возможностью забрать у своих учеников три клинка, которые, как ему казалось, нуждались в правке у оружейника. Оружейником был Жибер-младший, так что в любом случае выходило: ехать предстоит в одно и то же место.
За аббатом увязался Николя. Рене не стал отказываться от помощи молодого человека: вдвоем ехать всегда веселее, к тому же, если Жиберу взбредет в голову часть инвентаря послать с ними сразу, потребуется вторая лошадь.
Оба собрались в считанные минуты. Николя, скинув наряд воспитанника колледжа, неожиданно превратился в светского щеголя. Аббат же, облаченный в камзол, при перевязи и шпаге, более всего походил на человека военного. Николя, обладавший весьма быстрым умом, не преминул это заметить:
- Святой отец, вами бы гордился любой полк королевской гвардии.
- Ерунда! – рассмеялся аббат. – Случайное совпадение. Какой из меня солдат?
И они поехали пыльной скучной дорогой – не спеша, стремя в стремя, болтая о всяких пустяках. Дождя давно не было, трава выгорела от зноя, а солнце палило, точно позабыв, что давно пора поумерить свою силу. Щегольской наряд Николя оказался слишком жарким для подобной поездки, юноша сначала покраснел, потом на его лбу выступили капельки пота. Но он ни за что не желал снять камзол или хотя бы расстегнуть его.
- Мы можем заехать в монастырь урсулинок? – робко спросил Николя.
- Не вижу никаких проблем! – покладисто отозвался аббат. – Только что вам там нужно, Николя? Святая вода? Или четки аббатисы Беатрисы?
Николя покраснел еще сильнее.
- В пансионе воспитывается моя сестра.
- Сестра? – аббат понимающе улыбнулся. В его голосе явственно слышалась ирония.
- И сестра тоже… - юноша окончательно смутился и наклонился, якобы подтягивая стремя.
- Ага! Значит, мадемуазель Дениза…
- Она достойная и благородная девушка! – быстро выпрямляясь, сказал Николя. – Сами увидите.
Рене задумался на секунду.
- Хорошо. Поедем. Только заглянем в лавку со сладостями. Понимаете ли, Николя, мне тоже есть, кого навестить.
- Сестра? – на сей раз улыбка возникла на губах Николя. Аббат остался совершенно серьезен.
- Нет. Хуже.
- Бывшая жена? – почти шепотом осведомился Николя.
- Упаси Боже! Юная особа знатного происхождения, которую я опекаю по необходимости. Когда я ее видел последний раз, ей было около десяти лет. Теперь должно быть лет четырнадцать… Она испанка.
- Вы были в Испании?
- Приходилось! – кратко ответил аббат, и пришпорил коня. Не потому, что ему не хотелось отвечать на вопросы юноши – было очень жарко, ветер же освежал...
…Согласно уставу монастыря, монахинь могли посещать только родственники и не чаще, чем раз в три месяца. Для девушек, воспитывающихся в пансионе, правила были куда более мягкими: посещения раз в неделю, причем навестить воспитанницу могли не только женщины, но и мужчины, являющиеся ближайшими ее родственниками. Аббат, как лицо духовного звания, вообще никаким правилам не подчинялся, но здесь случай был особый: к мадемуазель Терезе допускали только тех, кого настоятельница лично знала в лицо. Потому оба посетителя вынуждены были некоторое время подождать, пока аббатиса освободится от дел и сама придет в приемную.
Разумеется, аббату был оказан самый любезный прием, и в знак особой милости дано разрешение навестить подопечную не в приемной комнате, а в монастырском саду.
- Со мной вот этот молодой человек! – поспешил уточнить аббат, уловив отчаянный взгляд Николя.
- Николя, не больше, чем полтора часа! – строго сказала аббатиса, едва глянув на юношу. – В прошлый раз вы слишком долго разговаривали с Мари-Анной и Денизой. Они обе так же в саду, у нас парижская гостья, девушки вышивают. Я распоряжусь относительно того, чтобы вы не остались голодными. Аббат, молодежь – на вашем попечении.
Рене слегка улыбнулся. Строгая мать аббатиса была на два года младше его самого, и всячески подчеркивала, что она – особа зрелая и рассудительная. Хотя будь она таковой в действительности – в сад допустили бы только аббата.
Николя, радостный и окрыленный, первым спустился по лестнице, показывая дорогу. Напрасная любезность – аббат и сам прекрасно знал, куда идти.
- Значит, навещаем сестру, но желаем видеть любимую? – тихо спросил Рене у Николя.
Николя досадливо поморщился.
- Меня потому и пропустили, что у меня здесь две родственницы. И в приемной было бы слишком много шума, Мари-Анна – очень эмоциональная девушка. Это у нас семейное. Мари-Анна – моя родная сестра, я немного старше, чем она. А Дениза… она тоже родня. Строго говоря, не родня вовсе, потому что ее мать – вторая жена моего дяди, и Дениза – ее дочь от первого брака. Но здесь эта степень родства принимается как кровная. Я могу видеть Денизу, потому что я ее кузен, и брак между нами невозможен… Я ж говорил, что мне подыскали невесту аж в Париже.
- А в Иль-де-Франс Дениза не считалась бы вашей кровной родственницей!
Николя ничего не успел ответить: они увидели, что между деревьев, в круглой беседке, сидят пять девушек, занятые одновременно разговорами и вышиванием. Вряд ли в мире существовало более мирное и прелестное зрелище: одна из вышивальщиц, одетая в синее с белым платье воспитанницы показывала только что законченную работу, и остальные ее приятельницы любовались проделанным трудом.
Сестру Николя можно было узнать без труда: брат и сестра были поразительно похожи между собой, разве что черты лица девушки все же отличались большей мягкостью и утонченностью. Это была яркая брюнетка лет семнадцати – восемнадцати, с довольно выразительными, чуть навыкате, карими глазами, с румяными щечками – скорее обаятельная, чем красивая. Поза, жесты, мимика – все выдавало в ней редкостную непоседу. И сейчас она не могла просто любоваться: она размахивала руками и выражала свой восторг столь бурно, что при желании можно было слышать все до слова, даже стоя на дорожке, как это и делали молодые люди.
Вышивкой хвасталась еще одна темноволосая красавица – именно красавица, иного слова нельзя было подобрать, хотя юная девушка находилась в том возрасте, когда черты лица только-только начинают приобретать четкость и ясность. Ей было лет четырнадцать, и в будущем она обещала стать не просто красивой, а ослепительно красивой. Порукой тому были большие, живые синие глаза и поразительно светлая кожа, правильность профиля и грация фигуры. Мы уже наблюдали ее на страницах нашего повествования девочкой лет семи-восьми – то была испанская изгнанница, Тереза Рамирес, утратившая все свои титулы и земли, но живая, здоровая и полная сил. Она так же, как и сестра Николя, была одета в платье воспитанницы.
Аббат невольно любовался Терезой – так, как старшие братья, давно не бывшие дома, обычно смотрят на похорошевшую и расцветшую девичьей прелестью любимую младшую сестренку, а глаза Николя с первой секунды были направлены на одну из девушек, склонившихся над вышивкой. Лица ее аббат разглядеть не мог – мешал затылок еще одной юной особы.
Николя, кажется, не мешало ничто.
- Правда, она самая красивая? – с восторгом спросил он.
- Правда! – подтвердил аббат тоном, не оставляющим никаких сомнений в правоте Николя. Юноша просиял и торопливо направился к беседке.
- Я подобрала самые лучшие шелковые нитки, и три месяца вышивала только лик Мадонны! – делилась Тереза, не скрывавшая своей гордости за проделанный труд. – Матушка Инесса говорит, что у меня получается очень хорошо, и эту вышивку возьмут в нашу монастырскую церковь! Она даже сказала, что мне заплатят, как опытной вышивальщице! Это так…
Она не договорила. Мари-Анна увидела брата, и с визгом помчалась ему навстречу.
- Николя!!! Николя пришел!!!
Тереза отреагировала на появление опекуна куда более сдержанно. Она чинно встала со своего места и тихо сказала:
- Отец Рене… Это ко мне, сударыни. Прошу меня извинить…
Дениза де Боде покраснела как маков цвет, глядя на кузена. Кузен покорно терпел объятия сестрички, но смотрел при этом на кузину, оставшуюся в беседке.
Взгляды их были куда красноречивей любых слов...
…- Туда уже нельзя. Было бы можно, но вы в светском платье, и вы, и я получим выговор. Почему вы не оделись как положено?
- Тереза, теперь еще и вы! – с мягким упреком сказал аббат. Девушка поняла и улыбнулась.
- Не буду, дорогой опекун. Не буду. Ваше последнее письмо было таким грустным. Несмотря на то, что в нем вы извещаете меня, что моего отца простил король, и уже подано прошение о том, чтобы мне вернули титул и доходы с отцовских земель. Право, если это сбудется, то я не знаю, что делать с такой кучей денег… ведь денег там много, да?
- До своего совершеннолетия вы все равно не сможете ничем распоряжаться самостоятельно.
- И пусть! Я хочу остаться здесь. Я полюбила Францию, я полюбила эти места. Мне здесь хорошо. А жизнь за стенами… я боюсь ее. Очень боюсь.
Аббат вздохнул.
- Оставим эту тему, Тереза. Рассказывайте о себе. Хотите – будем сидеть здесь, в тени, хотите – прогуляемся по саду. Он чудесен. И какие роскошные цветники!
Тереза колебалась недолго. Естественное желание похвастаться перед подругами своим опекуном пересилило скромность.
- Прогуляемся, если вы не против! Вы останетесь на ужин? Вечернюю мессу я могу пропустить…
- Я не один, как вы заметили…
- О, да. Николя де Боде. Он влюблен в Денизу.
- Тереза!
- И что тут такого? – пожала плечами юная испанка. – Дениза – сама прелесть. И она его любит. Но вряд ли выйдет за него замуж… Знаете, почему?
- Они – близкие родственники, знаю.
- Вовсе не поэтому! Будь жив отец Денизы, он бы дал согласие на этот брак.
- Отец Денизы умер?
- Полагают, что да. На самом деле никто не знает. Три года тому назад он уехал на охоту, и с тех пор о нем ничего не известно. Разве вы не слышали об этой истории?
Аббат отрицательно покачал головой. Ему было неважно в этот момент, что рассказывает Тереза – лишь бы она рассказывала. Ему хотелось видеть, что она счастлива и довольна жизнью.
- Я вам расскажу… потом. Хорошо? Вы надолго приехали сюда?
- Не знаю. Но что-то подсказывает мне, что да. Надолго.
Тереза сделала движение, словно хотела обнять опекуна, но Рене ее остановил:
- Не надо, Тереза. Я понимаю, что вы рады, и я тоже рад, что смогу часто навещать вас, но ваш порыв могут истолковать неправильно. Я священник, и я гожусь вам в отцы, но…
Синие глаза юной девушки внимательно посмотрели на аббата. Она ничего не ответила и только тяжело вздохнула.
Гости остались ужинать – эта уступка позволяла им продлить время, отпущенное на общение с хозяйками. Правда, с одной оговоркой: в беседке был накрыт столик на несколько человек.
Дениза де Боде смущенно опускала пушистые ресницы и краснела. Девушка была очаровательна, чувства Николя вполне можно было понять. Да и кто бы не обратил внимание на русоволосую мадемуазель в провинции, где почти все дамы – темноволосы? Глаза у Денизы имели тот изменчивый оттенок, который меняется от освещения и настроения: от темно-серого до светло-синего. Девушка держалась с природной грацией и разговаривала тихим, мелодичным голоском. Полная противоположность напористому, временами даже нагловатому Николя. Впрочем, Николя был сейчас кротким агнцем. Сама учтивость, сама воспитанность.
Может быть, он и вел бы себя иначе, но присутствие матери настоятельницы полностью исключало все прочие варианты.
После ужина Рене пришлось прогуляться по саду вместе с настоятельницей. Это дало молодежи некоторую свободу и еще полчаса общения.
Лица духовного звания говорили о вещах довольно важных. Затронули и тему возможного получения Терезой наследства, и появление на свет долгожданного дофина, и затянувшуюся войну с Испанией.
- Я узнаю парижские новости постоянно, так что можете обращаться ко мне. Все сплетни будут почти из первых уст. Здесь со вчерашнего дня находится Шарлотта-Маргарита Конде с дочерью, она каждый день отправляет депеши в столицу и с такой же периодичностью получает ответы. Принцесса намерена пробыть в наших краях две недели, она решает какие-то свои вопросы. А ее дочь, Анна-Женевьева, находится на моем попечении. Вы ее видели нынче в беседке, когда зашли.
- Верно, видел, но не могу понять, которая…
Настоятельница улыбнулась.
- Единственная настоящая блондинка в нашей обители. Увидите снова – не спутаете. Ну, да не о ней речь, хотя она девочка благочестивая и умная. Мне показалось, что вы хотели меня спросить о чем-то…
- Хотел. Тереза упомянула сегодня, что она подружилась с Денизой де Боде после того, как у Денизы убили отца.

0

24

Молодая женщина помрачнела.
- Убили… не убили… Никто ничего не знает, аббат. История темная. Арман-Мерсен де Боде пропал посреди бела дня, во время предыдущего приезда Шарлотты-Маргариты. Местные сеньоры устроили охоту. Все уехали куда-то в окрестности Фуа, я толком не знаю, куда именно. До меня дошел слух, что при нем были какие-то важные бумаги, и во время охоты он намеревался поговорить с принцем. Но так и не поговорил. Как сквозь землю канул. Вилланы прочесали весь лес – ни следа. Барон попросту исчез, и с тех пор от него не было никаких известий. Отец Николя нынче осенью получит права опекунства. Денизу, как только ей исполнится восемнадцать, мать планирует выдать за маркиза Анри де Фоссо… Слишком неравный брак, жениху уже почти пятьдесят… но если Боде породнятся с Монморанси, это будет самый сильный семейный клан во всей провинции.
- Мне показалось, или вам жаль девочку?
- Не показалось. Жаль. Очень жаль. Маркиз – чудовище, так прямо об этом и заявляю. И я бы с большей радостью выдала ее замуж… да вон хоть за Николя! Но вы не знаете баронессу… Это не женщина, а камень…
…Назад в коллегию возвращались, ведя в поводу нагруженных коней.
Уже темнело.
Николя был мрачен и задумчив.
- Она меня любит… и я ее люблю. Что нам делать, ваше преподобие? Мне кажется… вы другой, вы не сплетник и все поймете.
- Я понимаю.
- Посоветуйте. Мать аббатиса тоже понимает… но что она может сделать?
- Вам кажется, что могу сделать я?
Юноша покачал головой.
- Вы единственный, кому на нас не наплевать. Вы справедливый, вы не занижаете оценок, вы относитесь к нам как к равным. И вы… у вас здесь нет своих интересов. Правда?
- Правда.
Рене остановился.
- Николя, вы что-то знаете. Что-то, что не откроете даже духовнику на исповеди. Но вам надо это рассказать. Я угадал?
Молчаливый кивок.
- Почему мне?
- Вы… не предадите.
Аббат кивнул в свою очередь.
- Так в чем дело?
- Я… мне кажется, я знаю, кто убил моего дядю.
- И кто же?
Николя зажмурился и побелел так сильно, что это было заметно даже в быстро сгущающихся сумерках.
- Это… Морис де Фоссо. Наш ректор. Он страшный человек. И… его брат хочет жениться на Денизе…
Аббату стало наплевать и на сумерки, и на усталость.
- Николя, вы сказали главное. Теперь говорите, почему вы пришли к такому выводу.
И Николя быстро, запинаясь, рассказал.
Рассказал все, что видел и все, о чем догадался. Чем больше аббат узнавал, тем более четко понимал каким-то особым чувством, которое никогда еще его не обманывало: молодой человек не пытается ввести его в заблуждение. Он говорит правду.
Правда - если все подтвердится! - была неприглядна и страшна...
Более впечатлительный человек, чем аббат д`Эрбле, не смог бы тем же вечером разговаривать с предполагаемым преступником так, словно он чист аки непорочный агнец.
Но Рене, за последние годы привыкший держать себя в руках, сумел это сделать. Хотя и испытывал тайное желание выкинуть ректора в открытое окно. Будь на его месте славный Портос – он бы и не стал раздумывать, а тотчас привел свое намерение в действие.
Аббат же наблюдал за лицом начальства, подмечая особенности мимики, выражение глаз, расположение морщин у того на лбу. Вывод был однозначен: законченный жулик и проходимец. Но убийство? Пойти на столь кардинальный шаг человек вроде его преподобия мог только под влиянием очень сильных эмоций.
А уж действовать с редкостным хладнокровием…
Впрочем, когда речь шла о коллегах по Ордену, имеющих полное посвящение, аббат допускал все. Он уже достаточно знал о людях, которые, дав четвертый обет личной верности Папе, преображались до неузнаваемости.
Он докладывал о результатах поездки, но думал о том, что поведал ему Николя.
В настоящем у человека, который сумел предательски выстрелить в спину неудобному ему сеньору, не было ничего непонятного. Напротив, все было предельно четко и ясно.
В будущее заглядывать не стоило. Понятно, что г-н де Фоссо преследовал какие-то глобальные цели.
Значит, причину произошедшего стоило искать в прошлом… Но кто его знал - прошлое г-на де Фоссо? И к кому можно было обратиться с расспросами, не возбуждая подозрений? Все же влияние семьи Монморанси здесь, в подчиненной им провинции, было огромным...
…И снова был жаркий день, и тень деревьев монастыря урсулинок.
Аббат сидел напротив женщины, которая и перешагнув порог зрелого возраста, сохранила ослепительную красоту, поразившую в свое время сердце короля Генриха IV. Женщина эта едва не стала причиной войны, которая была бы куда более кровопролитной, чем девятилетняя осада Трои.
Женщину звали Шарлотта-Маргарита де Конде, урожденная де Монморанси.
- Вы желали видеть меня, аббат? – спокойным тоном осведомилась она, обмахиваясь роскошным веером. – Я смутно припоминаю, что мы с вами были знакомы… только не помню, где и при каких обстоятельствах нас друг другу представляли.
- В салоне мадам Рамбуйе, ваше высочество. Я в ту пору не был рукоположен! – аббат почтительно склонил голову.
- Ах! Я вспомнила! – живо воскликнула принцесса. И засмеялась, довольная сама собой. – В таком случае, что вы делаете здесь, в этом захолустье? Жанна толковала мне про то, что у меня испрашивает аудиенции кто-то из педагогов местной иезуитской коллегии.
- Я в самом деле преподаю.
- Вы! Шевалье, вы поглупели с тех пор, как маркиза оказывала вам покровительство. Вы все же приняли сан, отказавшись от карьеры военного, и вы оказались в провинции, как и мой дражайший родственник.
- Вы говорите про моего начальника, про преподобного господина Фоссо?
- Про кого же еще! – рассмеялась принцесса. Смех у нее был девичьи звонким, заразительным. – Ну ладно, он сглупил, оказавшись в самый неподходящий момент в самом неподходящем месте…
Рене замер. Ее высочество принцесса сама завела разговор на тему, которая крайне интересовала аббата. Но как заставить ее рассказать все, что она знает? А она, судя по всему, знала немало…
тот день договорить им не удалось. В беседку зашла молодая девушка, одетая с той изысканной скромностью, которая отличает дам с хорошим вкусом и присуща далеко не всем. Наряд ее со всей очевидностью показывал, что она – лишь гостья в монастыре, но уважает законы, установленные на чужой территории.
Она слегка поклонилась аббату и направилась к принцессе.
- Матушка… - и дальше быстрый шепот. Шарлотта-Маргарита вздрогнула и встала со скамейки.
- Прошу меня извинить, аббат, но я вынуждена прервать наш разговор. Прибыл курьер из Парижа, и просит встречи лично со мной. Видимо, дело серьезное. Перепоручаю вас вниманию моей дочери, и надеюсь, что мы с вами еще встретимся. Я так и не узнала, для чего вы просили аудиенции у меня…
И мадам Конде торопливо удалилась.
Рене не смог сдержать тихий разочарованный вздох.
- Может быть, я смогу помочь вам, святой отец? – девушка уловила этот вздох и тотчас поняла причину. – Не сердитесь. Дела превыше всего. Надеюсь, новости будут добрыми.
Аббат, наконец, соизволил отвлечься от своих мыслей и посмотрел на ту, что оказывала ему честь своим присутствием.
«Единственная настоящая блондинка в обители. Увидите снова – не спутаете».
На аббата смотрели огромные глаза бирюзового цвета. Смотрели с доброжелательным любопытством.
Мадемуазель де Бурбон. Дочь Шарлотты-Маргариты и принца Конде.
- Я вас помню, святой отец! Вы бывали у маркизы де Рамбуйе, матери моей ближайшей подруги. Мы дружим с детства, матушка очень уважает маркизу. Вы приносили с собой марципаны…
Ну да… Приносил. И не особо замечал этих маленьких быстроногих девчонок – младшую дочь Катрин и ее подружек. Их в гостиную, разумеется, не допускали, но его с маркизой Рамбуйе связывали несколько более тесные отношения, чем салонное знакомство. Катрин оказывала ему покровительство, была мудрой наставницей.
- Вы хотели просить у матушки покровительства? Вам надоело это захолустье, и вам хотелось бы вернуться в Париж? – прямо спросила юная принцесса, присаживаясь на то же место, которое только что занимала ее мать, и придавая своему ангельски прекрасному личику то же выражение.
Голосок у нее был нежным и хрустально чистым.
- Кому же не хочется вернуться в Париж! – улыбнулся аббат. – Нет, ваше высочество, я не просил покровительства. Меня вполне устраивает провинция. Я хотел…
- Вы иезуит и преподаете в коллегии, так? – перебила она.
- Откуда вы знаете?
Ее высочество засмеялась.
- Тереза только и делала, что рассказывала о вас. И о тех сказках, которые вы придумывали. Она вас очень любит, знаете?
- И я ее люблю тоже, ваше высочество. Я ее опекун, а это все равно что кровный родственник. К тому же ее невозможно не любить, правда?
- Вы правы. Она такая милая! Я ее знаю всего пятый день, но тоже успела полюбить всем сердцем. И мать аббатису. Здесь чудесно, не то, что у вас в коллегии. Господин Фоссо – жуткий зануда и очень непорядочный человек!
И эта про то же!
- Вы не любите своего родственника? – осторожно спросил аббат.
- Терпеть не могу! – со свойственной юности категоричности отрезала мадемуазель, и энергично тряхнула золотисто-белокурыми локонами. – Лицемер! Он втянул дядю в заговор Месье, и предал его! Дядя остался на стороне Месье до конца, был ранен в битве и только потому попал в плен! Он мужественно вел себя даже на эшафоте! А этот…
Видимо, тема была больной для всего семейства. Аббат слушал – и не верил своей удаче. Несомненно, менее искушенная в политике и интригах юная принцесса была куда более откровенна, чем ее мать.
Нежный голосок вибрировал от негодования.
- …и он удрал от испанцев. Предал и тех, и других. Вернулся только тогда, когда Месье получил прощение – и сразу явился к кардиналу, уверять его в полной своей преданности. Ришелье выгнал его, и на следующий день они с маркизом получили распоряжение его высокопреосвященства удалиться в провинцию и не появляться в Париже до особого разрешения. Кажется, они отдали кардиналу какие-то бумаги, ценные, раз их не посадили в Бастилию. Может быть, принц за них заступился. Матушка сказала, что никогда его не простит: она очень любила моего дядю… Мы потому и живем здесь, что матушка не может видеть замок дяди – всегда плачет, и ей приходится давать анисовые капли для успокоения. А у маркиза, хоть он нам и близкий родственник, она останавливаться никогда не будет. Говорит, что предатели всегда остаются предателями. Мне жаль Денизу. Ее мать желает видеть ее женой маркиза Фоссо… Он богат – это правда. Но он… противный и старый!
Помолчала и добавила энергично:
- Никогда не выйду замуж за старика!
…Назад аббат ехал в глубокой задумчивости. Он еле держал поводья в руке, и, наконец, лошадь вовсе остановилась под ним. Рене спешился и присел на замшелый валун. Подобрал соломинку и принялся вычерчивать на песке непонятные знаки.
Итак, слухи оказались верны – ректор оказался в здешнем захолустье не по своей воле. И, видимо, исключительно заступничеству Ордена. Почетная ссылка: не в Новый Свет, не в туземные страны. Значит, Фоссо представлял еще какой-то интерес для иезуитов.
Понятно было теперь и прошлое господина Мориса: интриги, заговоры, предательство. Он ошибся, сделал ложный шаг – и проиграл.
Но при чем здесь то, что рассказал Николя? Какую опасность мог представлять для семейства Фоссо барон де Боде?
И почему, черт возьми, он, Рене д`Эрбле, так озабочен историей, которая совершенно его не касается?
Только ли скука виной тому, что он ввязывается в это дело?
…«Ввязаться», впрочем, получилось не сразу. Навалились куда более земные и понятные дела: праздник по случаю рождения дофина, торжественная месса, награждение лучших учеников. Затем – лекции, к которым приходилось готовиться, и диспуты, к которым подготовки было еще больше.
Отец Эжен почти поправился, и уроки фехтования вот-вот должны были перейти в его руки. Но пока аббат пользовался возможностью каждый день по три-четыре часа проводить в фехтовальном зале. Ученики делали успехи, и уже не жаловались на непомерную нагрузку.
Нагрузка непомерной казалось для самого Рене. Он с трудом вставал по утрам, а вечерами, придя к себе в келью (слава Богу, педагоги жили по одному), валился с ног от усталости.
Четверка приятелей, поначалу смотревшая на аббата с восторгом и надеждой, теперь при встрече старательно отводила глаза. Николя вовсе повесил голову и ходил мрачнее тучи. Пришло известие, что на Рождество назначена свадьба Денизы де Боде с маркизом де Фоссо.
В середине ноября пришло время выставлять промежуточные семестровые оценки. Это делалось для того, чтобы дать студентам время подтянуться по тем предметам, которые они запустили.
Аббат д`Эрбле проверял ведомости и мрачно качал головой.
После ужина вся удалая четверка была вызвана к нему домой.
Разнос им был устроен такой, что проняло даже увальня Филиппа. Никто из молодых людей даже представить не мог, что всегда спокойный, уравновешенный, доброжелательный аббат может метать громы и молнии. Он говорил крайне правильные и крайне обидные вещи: не повышая голоса, но с такой интонацией, что Филипп съежился, Луи-Бастьен побледнел и что есть силы сжимал кулаки, Марсель хлопал своими пушистыми золотистыми ресницами и мучительно краснел, а Николя… Николя, наконец, очнулся от своей апатии и теперь не без изумления выслушивал оценку своего поведения – как оно выглядело со стороны большинства педагогов.
- Я тяну вас как могу, господа заговорщики! – взгляд синих глаз г-на д`Эрбле был холоден и колюч. – Ваши мысли можно прочесть без труда, если знать, чем вы можете быть озабочены. Готовите побег Денизе и Николя, правда?
Луи-Бастьен вскочил с места и с кулаками набросился на Филиппа:
- Это ты! Ты выдал!
Филиппу не досталось ни одного удара: аббат, в свою очередь, вскочил на ноги и перехватил руку юноши молниеносным движением.
Пальцы у отца Рене были все равно что женские – тонкие и изящные. Во всяком случае, Луи-Бастьену так казалось до той минуты, когда эти пальцы сжали его руку что есть силы. Молодой человек чуть не вскрикнул от боли.
- Спокойно, Картье. Спокойно. Филипп свято хранит вашу общую тайну. И я ее выдавать никому не намерен. Я только намерен вам сказать, что вы на ложном пути. Если Николя сейчас будет думать о беде, которая грозит Денизе, а не об учебе и себе самом, беда грянет оттуда, откуда вы ее не ждете. Я видел распоряжение, согласно которому ученики, которые имеют самый низкий балл за семестр, будут отчислены немедленно. Вы представляете себе реакцию ваших родителей?
Судя по всему, Николя понимал.
- Меня отправят… куда-нибудь отправят… подальше отсюда… в Париж…
- Сразу и незамедлительно. Чтобы не натворили глупостей. И вам будет неоткуда ждать поддержки. А в какое положение вы были намерены поставить Денизу? Она любит вас – что правда, то правда. Но то, что началось с обмана, вряд ли окажется достойным… Вы бы поставили и себя, и ее вне закона.
- И что вы предлагаете, сударь? – дрожащим голосом спросил Николя.
- Прекратить думать о посторонних вещах сутки напролет. И взяться за учебу. Всем четверым. В данный момент в относительной безопасности только Луи-Бастьен… как выигравший турнир по фехтованию и имеющий поощрение по классу логики.
- Но Дениза… - воскликнули все четверо в один голос.
Аббат вскинул руку.
- Не подводите меня, и я не подведу вас. Найдем способ спасти Денизу от этого замужества. Без побегов и прочих кардинальных мер.
- Как? – недоверчиво спросил Филипп.
- Нужно сделать так, чтобы маркизу стало не до женитьбы…
Луи-Бастьен вновь вскочил с места – на сей раз от восторга.
- И я это же самое им предлагал! У вас есть план, отец Рене?
- Ни тени плана! – признался аббат. – Но если кто-то будет готовиться к занятиям более старательно, и у вас, и у меня появится время этот план придумать.
Разговор продолжался долго, и споров было предостаточно. Но, наконец, друзья согласились с тем, что ближайшие две недели им предстоит заниматься учебой – и весьма старательно.
- Будем молиться! – засмеялся Луи-Бастьен. – И да поможет нам святой Пьер Тулузский!
О таком святом аббат ничего не слышал. Но расспрашивать было некогда: они и так задержались.
О неизвестном святом Пьере Тулузском и о том, почему студенты колледжа предпочитают обращаться за заступничеством именно ему, аббату довелось услышать буквально через день.
Одинокие люди, как правило, не любят свои дни рождения и забывают про свои именины.
Аббату д`Эрбле про именины напомнила накануне Тереза. И по ее виду было ясно – найдет способ поздравить в любом случае.
Рене вздохнул, пересчитал деньги у себя в кошельке – и решил, что не такой уж он одинокий.
Он выкроил время, чтобы съездить к настоятельнице монастыря урсулинок и отпросить свою подопечную и Денизу де Боде – под свою ответственность. Разрешение было дано не без благосклонности. Получилось так, что в момент, когда аббат приглашал девушек совершить небольшую увеселительную поездку, в келье Терезы находилась и молоденькая мадемуазель де Бурбон. Подруги посмотрели на аббата умоляющими глазами – Рене сдался без боя, и сказал, что еще одно место в экипаже обязательно найдется. Если, конечно, ее высочество сама захочет почтить скромный праздник своим присутствием.
Принцесса, разумеется, хотела. И даже по-детски захлопала в ладоши.
Своих студентов и отпрашивать не пришлось – колледж не относился к числу закрытых учебных заведений. После занятий воспитанники могли делать что угодно, если это не противоречило уставу и моральным нормам.
Таким образом, все уладилось самым чудесным образом.
Во второй половине дня 12 ноября компания молодых людей расположилась на полянке в буковом лесу. Николя и Филипп заранее позаботились о том, чтобы заготовить хворост для костра и устроить места, на которых могли бы с удобством сидеть благородные дамы.
Поначалу все как-то стеснялись: все же разница в возрасте сказывалась, хотя об этом никто и не говорил вслух. К тому же одно дело – присутствие двух девушек, равных по положению, совсем другое – когда на полянке сидит мадемуазель де Бурбон, кузина короля.
Но именно мадемуазель де Бурбон затеяла игру в шарады, и приняла в ней самое активное участие. Она растормошила всех, заставила Терезу петь хвалебный гимн в честь именинника, Николя и Денизу – танцевать буррэ на сельский лад. Филиппа, проигравшего в жмурки, закопали в опавшие листья. Наконец, набегавшись и наигравшись, все уселись за стол: Николя распорядился о том, чтобы им прислуживали двое слуг, работавших в доме его родителей.
Беззаботная болтовня и радостный смех, молодые лица, сияющие глаза…
Рене сам не помнил, сколько ему лет и чувствовал себя ровесником тех, с кем предавался веселью. Поневоле вспоминались мушкетерские пирушки в «Сосновой шишке» - куда менее изысканные и невинные, но вместе с тем – наполненные подлинной дружбой и преданностью друг другу.
- Вы улыбаетесь? – спросила его Тереза, оставшаяся сидеть у костерка, когда остальные убежали носиться по роще. – Значит, вы счастливы, святой отец?
- Вполне! – признался аббат.
Он нисколько не кривил душой.
- Тогда… расскажите мне сказку! Как раньше!
- И мне! – с другой стороны подсела Анна-Женевьева. Прическа ее растрепалась, в волосах запутались несколько травинок, плащ сбился на сторону. Нежное прелестное личико пылало ярким румянцем. Она была настолько хороша, что не залюбоваться аббат не мог.
Тереза ревниво потянула его за локоть.
- Ну, расскажите же!
- Сначала – вы, сударыни! – предложил аббат, понимая, что обречен сидеть в обществе двух юных дам.- Объясните мне, что за странного святого поминали господа студенты. Кажется, некий Пьер Тулузский…
- Это тот, не канонизированный? – залилась серебряным колокольчиком Анна-Женевьева. – Аббат, вы отстали от жизни. Даже я успела узнать эту историю. Тереза, расскажем?
Тереза ничего против не имела.
- Я буду рассказывать так, как слышала от Николя! – начала рассказчица, придав своему лицу самое загадочное выражение. – Словом, несколько лет назад…
- Два года назад! – уточнила Анна-Женевьева.
- О, да. Кажется, два года тому назад… Нет, я не могу! Ваше высочество, рассказывайте вы!
- Терезу смущает то, что молодые люди, кажется, нарушили устав… впрочем, ни в одном уставе не возбраняется посещать кладбища и склепы.
Теперь захохотала Тереза.
- Надеюсь, история происходила без участия Николя и прочих присутствующих?
- Без них! – заверила Анна-Женевьева. – Я в этом уверена, ибо Николя сам жаловался, что к занятиям в классе естественных наук никого из них так и не допустили! Так вот. Кому-то из воспитанников захотелось похвастаться перед прочими, и заполучить в свое распоряжение человеческий череп. Устав колледжа ничего на сей счет не говорит, да?
- Устав не говорит, но тревожить прах в могилах недостойно христианина! – нахмурился аббат. Но тотчас представил мальчишку лет семнадцати, который на спор с приятелями отважился совершить «подвиг» - и прикусил губу, чтобы не рассмеяться.
- Он и не пошел на кладбище. Он решил, что пойдет в склеп, который расположен в подвале вашей церкви. Вы знали, что такой существует?
- Да, я про это знаю. И все знают.
- Ну вот, наш герой решил, что череп благочестивого мудреца куда больше годится для того, чтобы стоять на полке в келье. Это наводит на богоугодные мысли и способствует накоплению учености в головах живых. Кроме того, размышлять о бренности всего живого достойно умного человека.
Тереза вновь рассмеялась: ей, совсем юной, было смешно.
Аббат же с ужасом думал, что тонет в бирюзовых глазах молодой принцессы. Девушка, увлеченная рассказом, в котором также находила немало забавного, невольно пустила в ход приемы кокетства, которыми в совершенстве владеет почти каждая красивая особа старше пяти лет.
«Ничего страшного… совершенно ничего страшного… Она просто очаровательна, мне доставляет удовольствие любоваться ее молодостью... не более того...».
- И он полез в усыпальницу?
- Совершенно верно! Причем делать это пришлось ночью…
- Он, верно, с ума сошел! – воскликнула Тереза.
- Ну, не днем же такими делами заниматься? – резонно возразила Анна-Женевьева.
- Продолжайте! Ваша сказка куда интереснее, чем моя!
- Не сказка, аббат, а сущая правда. Рассказывать дальше?
- Вы еще спрашиваете? – аббат, наконец, вспомнил, что тоже умеет кокетничать: расширил глаза и улыбнулся с самым заинтересованным видом.
- На чем я остановилась? – мадемуазель де Бурбон, в свою очередь, поправила волосы, продемонстрировав маленькую нежную ручку без перчатки. – Ах, да! Он полез в усыпальницу. Не один, разумеется. С ним было двое друзей, которые вызвались помочь в этом трудном и деликатном деле. Выбор оказался невелик – всего два десятка захоронений…
- Они не дошли до конца помещения. Захоронений там – три десятка, но все они достаточно недавние. Не более ста лет. Хотя там есть и три или четыре по-настоящему старых, которые были еще в маленькой часовне, стоявшей на этом месте, - уточнил аббат. И скромно опустил ресницы.
Тереза в этом поединке участия не принимала и не замечала опасной игры, которая велась рядом с ней. Она хохотала и швыряла в огонь сухие листья.
- Неважно, аббат. Неважно. Они, как утверждает Николя, остановились у плиты, на которой было написано, что здесь нашел последнее земное пристанище некто Пьер Мезьер или Мезьель – уже не помню. Легко проверить, что там написано – только спуститесь в усыпальницу сами. Она почти в самом начале.
«Ага, кроткие голубки тоже осмелились туда спуститься! Интересно, когда успели?» - аббат не мог не улыбнуться своей догадке.
- Они воспользовались ломом и вскрыли плиту. А там…
Девушка сделала паузу.
Тереза тихо ахнула и прижалась к плечу аббата.
- Так что же там было? – спросил аббат.
- Нетленные мощи! – торжественно объявила Анна-Женевьева. И перекрестилась.
- Почему они так решили? - Рене неожиданно забыл про всякое кокетство, подался вперед и посмотрел на принцессу. Взгляд его был серьезным и пристальным.
- Потому, что тело отлично сохранилось. - тихо ответила девушка. - Тление его не коснулось вовсе. Оно точно высохло, сохранив форму. На крышке было указано, что каноник умер от болезни в почтенном возрасте, но в гробу, как говорят, лежал мужчина с темными волосами - как у молодого. К сожалению, лицо его было сильно повреждено. Но остальное… Он выглядел так, словно его сделали мучеником после смерти. На саване выступили следы крови. Хотя никакой крови там быть просто не могло...
- Череп святого остался на месте? – Рене попытался улыбнуться. Получилось у него это плохо.
- Конечно. Едва разглядев фигуру под саваном, молодые люди преисполнились почтения и страха, и оставили все как есть.
Тереза, которой стало неинтересно который раз слушать знакомую историю, вскочила и умчалась играть вместе с остальными – было довольно прохладно, движение же согревало.
Аббат и принцесса остались вдвоем.
Девушка сидела неподвижно, склонив белокурую головку. Лицо ее стало печальным и задумчивым.
- И… зачем вы туда спускались, ваше высочество? – осмелился задать вопрос Рене.
- Я… - она тоскливо посмотрела на собеседника. – Я… молилась. Мне сказали, что этот святой исполняет любое желание. Во всяком случае, так было до сих пор. Все, о чем просили те, кто знает о его существовании – сбывалось.
Аббат вздохнул.
Конечно, сбывалось. Велики ли желания у школяров. Чтобы воспитатель не подловил, когда возвращаешься в поздний час от веселых девиц, чтобы экзаменаторы не проявляли особого рвения во время испытаний, чтобы из дома прислали побольше денег…
- Я попросила… - Анна-Женевьева смотрела вдаль с прежней тоской. – Попросила, чтобы сбылось… одно мое желание. Ничего я не желаю сейчас так, как этого…
- Чтобы ваша матушка, наконец, стала статс-дамой ее величества?
Бирюзовые глаза на миг скрыла завеса длинных темных ресниц.
- Нет, аббат. Нет. Я просила… за себя. И за моего старшего брата, Луи. Он болен, и врачи опасаются за его здоровье. Матушка бросила все дела и уехала в Париж.
Вот оно что. Принцесса Конде втайне уехала – без лишнего шума.
- А почему вы остались здесь, сударыня?
Белокурая головка опустилась совсем низко.
- Потому что… матушка не хочет, чтобы я была в Париже сейчас. Ко мне сватается герцог де Бофор… Я не люблю его и не желаю быть его женой.
Неожиданная откровенность молодой принцессы заставила сердце Рене сжаться и на несколько минут забыть о страшной догадке, которую он сделал после рассказа о «святом Пьере».
- Вы… никому не скажете?
Он отрицательно покачал головой.
- Я сам буду молиться за вас. Бофор – не пара для вас, хотя ваши родители могут думать иначе.
- Матушка на моей стороне… Аббат, почему вы так побледнели, когда я рассказала про каноника? Вы никому не расскажете и об этом? Если мощи будут выставлены на всеобщее обозрение… бывали случаи, когда они теряли силу…
Бедная девочка, разумеется, думала только о своем.
- Не расскажу. Вы хотите сказать, что никто из педагогов коллегии об этом не знает?
- Об этом знают только те, кто бывал там сам…
- Значит, я тоже туда спущусь! – решительно сказал аббат. – Хватит об этом. Спасибо за рассказ, ваше высочество. Вы даже не представляете себе, как я польщен вашим доверием.
Она слабо улыбнулась.
- Я почему-то доверяю вам…
Аббат слегка коснулся губами протянутой маленькой ручки.
Рука была теплой и слегка дрожала...
Итак, он примерно догадывался, чье именно тело играет роль «святого Пьера». Сухой, прохладный воздух склепа мешает разложению. Аббат интересовался не только вопросами богословия и политики, он много читал и на другие темы, потому прекрасно знал об исследованиях, которые проводили итальянские ученые прошлых веков. Прекрасно, можно будет не только доказать, что несчастный барон де Боде был убит, но и понять, как это произошло.
Теперь можно было подумать о том, почему потребовалась смерть де Боде, кому это было выгодно, и какое отношение к трупу в склепе имеет маркиз Фоссо. То, что видел Николя, убеждало лишь в том, что к убийству причастен Фоссо-младший. Но ограничивалась ли его роль только тем, что труп был спрятан на территории колледжа?
Наконец, нужно было выяснить, как школяры умудряются проникать в запертый подвал церкви, и почему именно могиле престарелого каноника оказали такое пристальное внимание и те, кто решил положить туда второе тело, и те, кто пошел добывать вожделенный череп…
Предоставив Арману-Мерсену де Боде пребывать там, куда его положили два года назад, аббат занялся делами ныне живущих.
Утро следующего дня застало его в монастыре урсулинок беседующим с настоятельницей. Беседа длилась довольно долго – во всяком случае, завтрак аббатиса приказала подать на открытую террасу, где и принимала гостя. Таким образом, соблюдались все приличия – увидеть разговаривающих мог кто угодно, но подслушать – никто. К тому же большая часть беседы шла на латыни, и лишь в некоторых моментах оба собеседника переходили на французский.
Вторая беседа была с Терезой. Она была очень краткой – юная особа спешила на занятия.
Ради третьей беседы аббатиса освободила от несения ежедневного послушания Денизу. Крайне озадаченная, мадемуазель де Боде явилась в келью к матери настоятельнице – и пробыла там не менее двух часов.
Четвертая беседа состоялась в саду, где задумчиво прогуливалась мадемуазель де Бурбон. Аббат постарался закончить ее как можно быстрее, сославшись на то, что рискует опоздать на занятия в коллегию. Девушка выслушала его – и кивнула в знак согласия.
От города до колледжа аббат долетел за четверть часа. Если бы он видел, что молоденькая принцесса следит за ним, поднявшись на стену монастыря – заставил бы коня скакать еще быстрее.
Потом были занятия – до самого вечера, без перерыва.
Вечером, после мессы, аббат позвал к себе Филиппа и Николя. И этот разговор занял не один час.
Ночь аббат провел не в постели, а за письменным столом. Свет в его келье погас лишь тогда, когда часы на колокольне отмерили четыре удара.
После утренней мессы он вновь помчался в монастырь урсулинок, где и передал мадемуазель де Бурбон пять конвертов, предназначенных разным адресатам. Рене имел причины не отправлять эти письма через почту. Анна-Женевьева раз в три дня отправляла курьера в Париж, и с такой же периодичностью получала ответы от матери, брата и знакомых.
На обратном пути он на минуту заскочил в книжную лавку… и застрял там на час. Не только потому, что слишком увлекся созерцанием выставленных на полках томов – лавочник завел разговор с постоянным клиентом, и, сам того не зная, снабдил его кое-какой важной информацией. Для почтенного негоцианта это был простой светский разговор, а для аббата – драгоценная находка. Аббат вовсе не намерен был тратить деньги, но на улицу он вышел с увесистым свертком.
Мадам Луиза де Боде распродавала библиотеку своего покойного мужа.
И на столе убитого лежали раскрытыми именно эти две книги: роскошно изданное Евангелие и избранные труды Фомы Аквинского.
Листать их при торговце аббат не собирался. Да и заняло бы это слишком много времени. Рене собирался на досуге внимательно изучить книги, которые в утро злополучной охоты проглядывал человек, собиравшийся вернуться назад.
Как раз тогда, когда он поднимался на крыльцо корпуса, который был отведен для проживания учителям и наставникам, его окликнул отец Сильван.
Когда один священник из-за простуды теряет голос, его заменяет другой.
Отец Сильван решил попросить об этом одолжении своего молодого коллегу, который, к слову сказать, еще ни разу не проявил свой дар проповедника на новом месте. Толстенький, красный от жара, со слезящимися глазами и распухшим носом, отец Сильван был так жалок, что у Рене язык не повернулся отказать.
Хотя проповедовать аббат д`Эрбле не любил, предпочитая кафедре исповедальню. Но проповедь была воскресной, а в воскресенье на вечернюю мессу в церковь коллегии приезжала почти вся городская знать. Это обстоятельство являлось заслугой отца Сильвана, который сумел своим красноречием превзойти признанных проповедников из прочих уважаемых Орденов. Рене подозревал, что среди воскресных прихожан наверняка будет и маркиз де Фоссо, и вдова барона де Боде. Чтобы сделать какие-то выводы, аббату нужно было познакомиться и с тем, и с другой…
Проповедовать аббат не любил – что правда, то правда. Но по гомилетике, которая считалась весьма трудной дисциплиной, постоянно был в числе сильнейших. Как-то так получалось – само собой, почти без усилий с его стороны. Когда он готовился – его хвалили за основательность и вдумчивое отношение к Слову. Когда вся подготовка ограничивалась торопливо уточненной у соседа темой и трехминутной общей молитвой перед началом семинара – восхищались умением говорить четко и в то же время вдохновенно. Священное Писание аббат знал изрядно, свободно ориентировался в трудах святых Отцов Церкви, прекрасно чувствовал настроение аудитории и был научен не затягивать проповедь на долгое время.
К этой проповеди он готовился, в то же время оставляя себе некий шанс говорить совсем на другую тему. Такое тоже случалось: когда священники собирались в одной комнате перед началом мессы и начинали молиться, приходило отчетливое понимание, что приготовленная проповедь никуда не годна…
Ему нужно было превзойти в красноречии признанного проповедника, ему нужно было произвести благоприятное впечатление на даму весьма строгого нрава и одновременно иметь возможность наблюдать за теми, кто будет сидеть на первых скамейках. Задача не из простых…
…- В Книге Премудрости Соломона мы читаем, что «Бог всех милует, потому что все может, и покрывает грехи людей ради покаяния». Следующий фрагмент того же чтения дает нам понять почему Бог так поступает: «Ты любишь все существующее, и ничем не гнушаешься, что сотворил; ибо не создал бы, если бы что ненавидел. И как могло бы пребывать что-либо, если бы Ты не восхотел?».
Четыре лица в первом ряду. Больше никого в церкви словно и не было – прочие сливались в единую безликую массу.
Грузный темноволосый мужчина с неприятно надменным лицом: черные глаза чуть навыкате, ямка на гладко выбритом подбородке, роскошный камзол, сильные, крепкие кисти рук, утонувшие в пышных кружевах. Маркиз де Фоссо.
Рядом сидит женщина лет сорока, все еще очень красивая. Светло-каштановые волосы, яркие зеленые глаза, неожиданно твердо очерченный овал лица, горделивая осанка. Пальцы, унизанные перстнями, трепещут на закрытом молитвеннике. Одета с изысканностью парижанки и благородной простотой дамы, имеющей хороший вкус. Это мадам де Боде, будущая теща маркиза.
Рядом – Дениза. Очень бледная, очень похожая на мать и в то же время – совершенно иная. Куда более нежная и женственная, куда более очаровательная, хотя ее красота и не такая яркая, как у Луизы де Боде.
И, наконец – мадемуазель де Бурбон, приехавшая вместе с Денизой. Не иначе, как поддержать подругу. Ангел в голубом платье, золотисто-белокурые волосы переплетены нитками жемчуга, прелестное личико раскраснелось, огромные глаза редкого бирюзового оттенка блестят так ярко, что можно различить это даже с кафедры.
Она смотрит на него не отрываясь, чуть склонив голову направо, точно ожидая, что Дениза может ей что-то шепнуть украдкой. Но Дениза молчит.
Над рядами летит только голос проповедующего священника.
Рене не старается чрезмерно напрягать связки – он прекрасно помнит, что излишнее перенапряжение придаст его голосу неприятный призвук. Он не волнуется и дышит спокойно – волнение тоже губительно.
У него негромкий голос, с этим нельзя ничего поделать. Зато он говорит очень четко и довольно медленно – это помогает ему создать эффект звучности и ясности.
В церкви – тишина.
Он делает паузу, чтобы сделать первый вывод, который одновременно будет темой его проповеди и смотрит на Луизу де Боде. Та ощущает его взгляд и невольно выпрямляет спину.
Он сегодня три часа кряду провел у зеркала, завивая волосы и приводя себя в порядок. Вдохновенная проповедь произведет большее впечатление, если священник хорошо выглядит. Как ему успели донести, вдовствующая баронесса весьма ценит красивых мужчин.
Он – не отец Сильван. Он не будет проповедовать в повседневной сутане. На нем сейчас шелковая, праздничная. Черное и золотисто-белое…
Как волосы Анны-Женевьевы.
Почему он снова и снова смотрит на нее?
- Эти слова ясно дают нам понять истину, но наш ум часто отказывается ее понимать… Истина в том, что Бог любит все свои создания, даже самые грешные и заблуждающиеся. Бог любил кровавого императора Нерона. Бог любил всех тех, чьи имена мы вспоминаем с содроганием так же сильно, как святого Августина, названного Златоустом, как святого Фому Аквинского, чьи мощи покоятся недалеко отсюда…Как могли бы они существовать, если бы он их не желал и не любил? Другое дело то, что люди так трагически часто разочаровывают Божье человеколюбие, даже если Он глаза свои закрывает на наши беззакония... Как трудно нам понять и согласиться на Божье прощение и терпение, если нам самим их не хватает!..
Что он несет? Ему нужно обличать, а он говорит о милосердии. Ему нужно заставить затрепетать сердце маркиза Фоссо, а он смотрит в сияющие бирюзовые глаза – и не может…
Он говорил о Закхее и о том, что Господь Иисус явился к нему в дом не потому, что в Иерихоне не нашлось более достойных людей, а потому, что Закхей более всех в нем нуждался.
По-прежнему стояла тишина.
- Так, если приходят тебе в голову бунтующие мысли о несправедливости Бога, тогда спроси сначала самого себя, разве ты исправил все то, что попортил в своем маленьком мире? Разве, хотя бы раз, ты попытался убрать за собой в духовном и в материальном мире, исправляя последствия своих грехов? Правда, что это случалось нечасто? Тогда не имеешь права упрекать Бога в Его терпении и милосердии, ибо Бог милосерден и по отношению к тебе самому…
Он сам чувствовал, что слова идут от сердца, а потому оказывают нужное воздействие. Он уже не берег голос, как вначале, когда контролировал себя полностью.
Неважно.
Он говорил о желании мести, но постоянно сбивался на любовь и всепрощение.
- Мы склонны толковать слова Апокалипсиса и некоторые высказывания Апостолов как некий залог нашего личного благополучия: конечно, я настолько праведен и настолько верую, что достоин спасения. Я регулярно хожу в исповедальню, я посещаю мессу, я жертвую бедным, я стараюсь не грешить – стало быть, я неподсуден. Господь в гневе своем накажет всех, кто хуже меня. Наконец-то воцарится справедливость, и одни получат все казни египетские, а я буду вознагражден за свои добрые деяния… Как это наивно и смешно! Так рассуждать позволительно только неразумным детям, но не взрослым людям, и это не есть христианское мышление…
Он цитировал апостола Павла – откуда в памяти всплыла цитата про «не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами написанного, будто уже наступает день Христов»?
- Как сложно отделить того, кто совершает беззаконие от его поступков! Как трудно прощать и полюбить всех тех, кто насмехается над моей любовью и плюет на мое прощение! Может поэтому, обессилен собственной грешностью, я иногда почти готов просить Бога отомстить всем нам?
О, Господи! Научи меня Твоими глазами смотреть на мир. Научи меня прощать Твоим сердцем. Аминь…

Ощущение свободы – как у человека, который стряхнул с плеч некий тяжкий груз.
Дальше – ремесло, привычный обряд, ничуть не мешающий разглядывать прихожан.
Оказывается, церковь полна народу.
Оказывается, свободных мест нет.
Ректор кривит губы - не иначе, как втайне надеялся на то, что неугодный ему лично аббат опозорится на проповеди. Кажется, он разочарован результатом.
Отец Сильван кисло улыбается, яростно дергая четки.
Маркиз также перебирает четки - осторожно, точно боясь порвать нить, которая скрепляет круглые камушки в единое целое.
Госпожа баронесса смотрит на аббата влажными глазами. Отлично. Просто лучше некуда. Если подойдет благодарить после окончания мессы - цель достигнута. Общаться с дамой с глазу на глаз всегда гораздо легче.
Дениза задумчива.
А Анна-Женевьева...
Аббат почувствовал, что краснеет как мальчишка под взглядом этих глаз. Его счастье, что как раз пришло время повернуться лицом к алтарю. Еще не хватало, чтобы она разглядела его запылавшие щеки...
- Аббат, почему вы раньше не проповедовали?
У баронессы Луизы де Боде был низкий, чуть хрипловатый голос.
- Не представлялось такой возможности, сударыня.
- Надеюсь, что теперь такая возможность у вас будет. Как вы смотрите на то, чтобы каждое воскресенье произносить проповедь в нашей домашней часовне? Мое поместье довольно далеко отсюда, и я не могу быть примерной прихожанкой. Попробуйте хотя бы раз. С господином Фоссо, вашим начальником, я договорюсь.
- Право, мадам, я не знаю…
Зеленые глаза пристально взглянули на него.
- Аббат, будем откровенны: вы молоды, у вас впереди карьера. Сколько вам лет?
- Тридцать пять, мадам.
Она позволила себе короткий смешок.
- Выглядите как мальчишка, который не так давно закончил семинарию. Ну, что ж… Сюда просто так не попадают.
Рене остановился и опустил глаза.
- Почему вы так уверенно об этом говорите?
- Потому что знаю. Со временем узнаете и вы. Всегда нужно интересоваться правилами, которые установлены в том или ином месте. Итак, шалость обошлась вам дороговато. Потеряете лет пять, затем вас простят. Это не страшно, если вы будете иметь постоянную практику в исповедальне, будете проповедовать, будете преподавать. У вас есть курс?
Разговор больше походил на допрос. При иных обстоятельствах аббат нашел бы способ прекратить эту беседу и удалиться, но сейчас он не имел права раздражаться. Нельзя. Играть роль светского щеголя, вынужденного одеть сутану в силу обстоятельств. Госпожа баронесса уверена в том, что он попал сюда из-за любовной истории. Не надо ее разочаровывать. Напротив – нужно окончательно убедить ее в том, что причина его бед – некая высокопоставленная дама.
Новый быстрый взгляд зеленых глаз.
- Вы умны, аббат. Вы также честолюбивы, не правда ли?
- Не отрицаю, мадам!
Она легко ударила его веером по руке.
- Луиза. Меня зовут Луиза, и я разрешаю вам называть себя по имени.
«Боже милостивый, неужели она позволила убить своего мужа из-за любовной интрижки? Всего лишь… Она ведет себя так, словно я – вещь, которую она намерена купить…».
- Госпожа баронесса удостаивает меня незаслуженной чести.
Снова короткий смешок.
- Вы думаете? Тогда я даю вам шанс заслужить эту честь. Что вы делаете… скажем, послезавтра вечером? Я намерена пригласить вас на чашечку взбитых сливок и миндальный пирог…
***
- Святой отец, на вас лица нет. Что случилось?
- В позицию, Вильруа. Не горбитесь, руку свободней.
Клинки, столкнувшись, характерно звякнули.
- Что случилось? – вопрос был повторен через некоторое время, во время боя, который аббат вел с яростью и мастерством не скромного учителя, а одного из лучших фехтовальщиков полка королевских мушкетеров, роты де Тревиля.
- Не болтайте! Двигайтесь! Быстрее!.. Дегаже, черт бы вас побрал!!!
Рапира вылетела из руки юного шевалье. Рене молча стоял и смотрел на то, как бледный Вильруа поднимает клинок. Нет, в таком состоянии он не может вести урок. Он не в себе… Он того и гляди прибьет этого мальчишку, который ни в чем не виновен.
- Святой отец…
Аббат кинул рапиру на скамейку и замер у стены, положив обе ладони на холодный камень. Стесняться было некого – в зале были только он и Теофиль, бравший индивидуальные уроки в дополнение к положенным.
- У меня... тоже могут быть неприятности...
- Вы расстроены из-за Николя? Вас выругали?
Аббат отрицательно покачал головой.
- Прошу извинить меня, шевалье. Я… не должен позволять себе того, что только что позволил. Это недостойно дворянина и человека старше вас по возрасту и опыту.
Юноша присел на скамейку, опустив голову.
- У меня и в мыслях не было обвинять вас. Я сам виноват. Я знаю, как должен был парировать правильно. Отец говорит, что я здорово прибавил в мастерстве с тех пор, как занимаюсь с вами. И… отец хотел поговорить с вами. Лично.
Робер де Вильруа был вдовцом. Его жена умерла довольно давно, второй раз шевалье так и не женился. Единственного своего сына воспитывал сам, стараясь передать мальчику все самое лучшее.
Домик, в котором жил отставной военный, был совсем небольшим, но там царили уют и порядок.
Вильруа-старший чем-то напомнил аббату Атоса. Та же стать, та же величавая грация в движениях, та же скромность и та же приветливость.
Мужчины сидели, распивая вместе третью бутылку вина. Общие темы для разговора нашлись сразу, но аббат ясно чувствовал, что его позвали в этот дом не только ради праздного любопытства.
Однако, Робер был не тот человек, чтобы доверять кому-то, не присмотревшись как следует…
…- Аббат, вы кажетесь мне человеком порядочным и умным. Мальчишки часто ко мне прибегают. У них пока что на уме, то и на языке. Спасибо вам за то, что не дали Николя совершить глупость. Я им говорил, да они меня не слушали. Правильно. Нужно не побег готовить, а расстраивать свадьбу иными способами. Я присматривался к вам довольно долго. Извините, у меня есть причины к тому, чтобы доверять не всякому. Но я вижу, что вы сами начали заниматься смертью барона де Боде. Иначе зачем бы вам ездить каждый день к мадам Луизе и рассуждать с ней на благочестивые темы?
Аббат покраснел. Что правда – то правда. Он уже неделю каждый вечер проводил в поместье баронессы. И с каждым разом его принимали все теплее и теплее.
- Да, меня заинтересовало это дело…
- Я понял. У вас есть причины не любить вашего начальника?
- У меня нет личных причин для неприязни к нему, но я знаю, что это скользкий человек, у которого темное прошлое.
- А его брат – что вы знаете о нем?
- Почти ничего, но этого «ничего» достаточно, чтобы решить, что братья друг друга стоят.
- Я намерен просить вас об услуге, аббат. Теофиль мечтает о военной карьере, я хотел бы видеть его в королевской гвардии. Но у меня нет никаких связей в столице. А у вас, как мне кажется, есть…
Шевалье поднялся с места, чтобы взять очередную бутылку вина.
- Я не тороплю вас с ответом, нет-нет. Ответ вы дадите после того, как я расскажу вам одну занятную историю. Про охоту. И про маркиза де Фоссо. Я дружил с бароном де Боде. И, как мне кажется, я был одним из последних, с кем он разговаривал.
Аббат вздрогнул.
- Вы кому-нибудь рассказывали об этом?
- Кому мне было рассказывать? – шевалье пожал плечами. – Тем, кто прикончил бы и меня, если бы знал о том, что я видел ссору маркиза и барона? Пейте, аббат. Пейте и ешьте. История долгая… Начать, пожалуй, нужно с того, что для Луизы это был второй брак. И для Армана-Мерсена – тоже. Что из себя представляет Луиза, вы уже поняли. А вот барон влюбился в нее как последний дурак. И женился на ней, поскольку был на редкость честным человеком…
…История в самом деле была долгой. И очень неприглядной.
Аббат молчал и хмурил брови.
Вильруа-старший смотрел на своего собеседника – и ему нравилось и это молчание, и эта хмурая мина на лице.
- Это было то, что вы хотели услышать?
После краткой паузы Рене д`Эрбле кивнул.
- Вы правы, что до сих пор молчали. Там, где сейчас находится барон, довольно места для вас… и для меня тоже. Если я допущу ошибку.
- Они его все же убили, так?
Аббат снова кивнул.
- Вы верите в Божье возмездие?

0

25

- Я предпочитаю сам быть орудием в руках Господа! – глаза священника сверкнули.
- Есть одно обстоятельство, которого убийцы не учли, - спокойно заметил шевалье. – Охота была устроена вон в той долине. Сейчас темно, вы плохо разглядите. Они приехали с другой стороны… И ночью Арман был у меня. Сидел там же, где сидите вы в эту минуту. И писал письмо. Длинное.
- Вы знаете его содержание?!
- Не знаю. Но вы можете узнать.
- Каким образом?!
- Письмо осталось у меня. Оно написано шифром, который я так и не разгадал. И я не знаю толком, кому оно адресовано – я никогда не был в Париже…. Вот, аббат. Это вам. Берите и пытайтесь прочитать. В вашей голове больше ума, чем в моей. Армана убили потому, что у него тоже была умная голова. Если нужно свидетельствовать - готов. Мне терять нечего. Теофиль уже достаточно взрослый, чтобы с трудностями справляться самостоятельно...
В доставшемся аббату томе Фомы Аквинского была закладка. Она лежала на начале «Суммы теологии».
Наверняка книгу неоднократно проверяли на предмет наличия в ней посторонних вложений, но вот закладку никто вынимать не додумался. Она прилипла к странице, и видно было, что лежит она там давным-давно, никому не нужная…
Шевалье де Вильруа узнал книгу сразу. Такой же том стоял и у него на книжной полке, и барон, сочиняя письмо, пользовался именно им. Это Робер помнил совершенно отчетливо.
Но без ключа мог писать шифром только тот, кто знал его наизусть, кто пользовался им настолько часто, что закладка была уже не нужна.
Закладка, на которой был вытиснен стих из того же Фомы Аквинского.
Ключ.
Первая же строчка дала ответ на вопрос «Кому было адресовано письмо».
Адресатом был его высокопреосвященство кардинал Арман-Жан дю Плесси, герцог де Ришелье…
На следующий день аббат получил долгожданную почту из Парижа.
Письма он читал прямо в монастыре – терпеть просто сил не было. Мадемуазель де Бурбон, передавшая ему корреспонденцию, деликатно вышла из комнаты.
«Рене, дружище!
Не понимаю, почему ты заинтересовался Морисом Фоссо, но могу сообщить тебе следующее: опасайся его. Никто в целом мире не может быть уверен, что этот человек его не предаст. Для Фоссо существуют только личные цели и задачи.
Поскольку ты умеешь держать язык за зубами, и к тому же я тебе кое-чем обязан, рискну доверить бумаге историю того, почему он оказался в Тулузе. Почему там оказался ты – я знаю, и крайне удивлен твоей неосмотрительностью. Не мы ли с тобой говорили о том, что пора прекращать быть пажом у ног мадам де Шеврез…»
«Милый Рене!
Польщена тем, что вы все еще про меня помните, и скромное имя Камиллы де Буа-Траси не изгладилось из вашей памяти.
Вы прекрасно знаете, что я крайне расположена к вам, и сделаю все от меня зависящее, чтобы вы вернулись в Париж. Право, без вашего обаяния и остроумия салон Катрин много потерял.
Что общего может быть у вас с маркизом Фоссо? Впрочем, не спрашиваю, поскольку вы всегда были подобны ларцу, набитому своими и чужими тайнами.
Про Анри де Фоссо я знаю не так много, но если мои впечатления о нем помогут вам – я буду рада оказать вам услугу…»
«Дорогой аббат, что вы делаете в Тулузе, и почему письма от вас ко мне приносит слуга в ливрее дома Конде? Неужели вы оставили служение нашей святой матери-Церкви и вновь вовлечены в водоворот мирской жизни? Но это меня совершенно не касается. А вот ваш вопрос, касающийся негодяя Фоссо, застал меня врасплох…»
«Шевалье!
Удивлена вашим письмом и еще более удивлена вопросом, который вы мне задаете. Да, я являюсь крестной матерью Денизы, и воспитывалась вместе с Луизой…»
«Аббат, я понял ваш намек. Спасибо за предупреждение, постараюсь помочь вам чем смогу. Первым делом обратитесь за помощью к вашему провинциалу, но постарайтесь сделать это таким образом, чтобы вас никто не видел. Во-вторых, ради вашей личной безопасности должен сказать, что есть обстоятельства, о которых вы не можете знать…».
Отлично. Просто лучше нечего и желать.
- Аббат, хорошие новости?
- Пожалуй…
- Но вы чем-то озабочены?
- Я не могу уехать отсюда сам, но мне необходимо отправить в Париж гонца. Срочно. Чтобы он летел как стрела и столь же быстро вернулся с ответом…
- Курьер еще не уехал! – живо откликнулась девушка.
- О, ваше высочество! Могу ли я просить вас…
Личико Анны-Женевьевы просияло.
- Какие пустяки, шевалье! Ведь я, кажется, помогаю не только вам, но и Николя с Денизой. Правда?
- Правда, ваше высочество. От скорости и надежности курьера зависит и свадьба Денизы.
Девушка побледнела.
- Вы хотите сказать, что…
- Не более того, ваше высочество, что я надеюсь, что она выйдет замуж за того, кого любит. Если письмо вовремя будет доставлено в Париж, я ручаюсь за то, что маркизу будет не до женитьбы.
- В таком случае, гонец отправится тотчас, как только будет готово ваше письмо.
- Оно готово, ваше высочество.
- Давайте его сюда. И не беспокойтесь. Оно будет доставлено по адресу.
- Ваше высочество, но адрес...
- Что вас смущает, аббат?
"Меня смущает то, как вы на меня смотрите, ваше высочество. Я вижу в ваших глазах то, чего не имею права видеть..."
- Прочтите сами, - Рене протянул ей конверт. Она торопливо перехватила его, на мгновение скользнув кончиками своих пальцев по его руке.
Все же мадемуазель де Бурбон нельзя было отказать в выдержке. Она прочитала адрес - и лишь прикусила губку.
- Все будет передано по назначению.
...Еще через полторы недели, когда несчастная, заплаканная Дениза де Боде примеряла свадебное платье, из Парижа примчался запыленный гонец.
Бирюзовые глаза Анны-Женевьевы были печальны. Но она, подавая письмо адресату, смотрела на аббата без осуждения. Грусть, понимание, усталость. Отчаянная надежда. Более ничего Рене пытался не видеть. Не имел права видеть что-либо еще…
Аббат вскрыл конверт. Пробежал глазами содержимое письма.
- Ну? – не выдержала девушка, и, нарушая этикет, схватила его за руку.
- Дениза выйдет замуж. Но не за маркиза Фоссо. Я ручаюсь вам, - тихо сказал Рене, не пытаясь отстраниться и словно не замечая того, что молодая принцесса ведет себя недопустимо вольно. Все же они в святом месте, он – в сутане, а она…
А она – вскрикнула от радости, и…
...и поцеловала его. Видимо, хотела в щеку, но он чуть-чуть повернулся – и получилось, что в губы.
На мгновение его руки легли ей на талию, прижали к себе. В висках бешено застучала кровь, глаза непроизвольно закрылись. И это же мгновение он, поддавшись невольной слабости, отвечал на этот полудетский, неумелый поцелуй.
- Ой… - только и вымолвила она, когда он, опомнившись, опустил руки.
Щеки мадемуазель де Бурбон пылали, глаза сияли шальным блеском.
Еще секунду аббат и принцесса смотрели друг на друга.
Затем она, подобрав юбки, резко повернулась на каблуках, и что есть духу помчалась по дорожке сада.
Аббат стоял на месте, ошалело глядя ей вслед.
Что он мог поделать с уже случившимся?
Что он вообще мог поделать?
И куда было ему девать то странное, неуместное открытие, которое он сделал в эту секунду?
Оставалось самому броситься бежать – в противоположную сторону, но с той же прытью. И молиться, чтобы этой сцены никто не видел, ничьи глаза…
Выбегая из калитки сада, аббат едва не сбил с ног мать-настоятельницу.
Та мигом забыла о своей роли зрелой, сдержанной особы: по-девчоночьи взвизгнула и со всего размаха шлепнулась на скамейку.
Аббат, кажется, даже не заметил этого.
Аббатиса смотрела ему вслед круглыми от удивления глазами. Она машинально поправила съехавший набок апостольник и вместо молитвы произнесла совершенно мирские слова:
- Ничего себе!..
…Молоденький семинарист Рене д`Эрбле в таком состоянии обычно не отказывал себе в удовольствии влететь в комнату и, не раздеваясь, броситься на кровать лицом вниз.
Аббат д`Эрбле неторопливо отвел коня в стойло, на несколько минут зашел в преподавательскую, перекинулся парой слов с коллегами, забрал необходимые ему книги и записи. Все это время он казался совершенно спокойным – во всяком случае люди, которые его плохо знали, были полностью уверены, что это так.
На кровать он не бросился со всего размаху, а медленно присел на самый краешек своего ложа. Оглядел глазами давно привычную обстановку.
Он ненавидел эту комнатку – хотя еще вчера она казалась ему вполне уютной, теплой, светлой. Он ненавидел сам себя за неуместную, глупую слабость, которая возникла помимо его воли – хотя еще нынче утром он не ведал о ее существовании и был вполне доволен жизнью. Он ненавидел тех, кто когда-то придумал сословные границы – хотя в иное время относился к ним как к данности. В конце концов он – нищий, бесправный, не имеющий ничего своего в этой жизни, кроме чести! - тоже был дворянином по праву рождения, и это обстоятельство неизменно позволяло ему держать голову прямо.
Рука медленно, привычным движением стянула со стола простенькие четки из яблони.
Нужно было чем-то занять руки… вообще чем-то заняться. Привычным, каждодневным, рутинным. Или же пойти в фехтовальный зал и довести себя до изнеможения, дать себе такую физическую нагрузку, чтобы потом свалиться без сил – и ни о чем уже не думать.
После испанской истории он понимал, что уже не любит мадам де Шеврез так, как любил раньше. Он позволил себе не любить ее. Можно было завести легкую, ни к чему не обязывающую интрижку – у него не было ни малейшего желания поступать подобным образом. И сейчас… Луиза де Боде раздавала ему такие авансы, что, право, стоило бы поддаться искушению. Если бы это искушение хотя бы на миг возникло…
Сколько женщин целовало его губы… он никогда не вел список своих любовных побед, но знал, что побежденных было достаточно. Он знал, что его нынешняя оцепенелость должна была рано или поздно прекратиться – он никогда не отрицал, что обладает пылким темпераментом.
Кто ж знал, что это случится так быстро и так не вовремя… К тому же причиной его смятения стала молоденькая девчонка, почти ребенок…
Его целовали слишком многие – но ТАК поцеловали первый раз.
Было совершенно очевидно, что мадемуазель де Бурбон сама испугалась своего порыва. И было столь же очевидно, что она совершенно не похожа на прочих великосветских дам.
Рене понял, что ему хочется улыбнуться. Бедная девочка. Как ей сейчас, должно быть, неловко и стыдно…
Ничего. У нее пройдет эта блажь, не может не пройти. Стоит ей вернуться в Париж, как она начнет появляться на балах, ей наверняка подыщут жениха, и…
Дальше думать не стоило. Это его не касалось. Совершенно.
Она уедет. Она не может оставаться здесь, в этой глуши, вечно.
У нее иная судьба…
Это он будет и через несколько лет сидеть в своей келье и улыбаться при мысли о том, что когда-то эта девочка любила его…
О, женщины, женщины!
Вы созданы на погибель роду человеческому.
Вы…
Четки упали на пол. Аббат вскочил и схватился рукой за стул, чтобы не упасть.
Мысли его сделали столь резкий поворот, что и вправду легко было потерять ориентацию в пространстве.
Боже, как все просто, когда знаешь ответ.
Он теперь знал – знал наверняка! – почему убили барона де Боде, кто это сделал и кому это было выгодно.
Аббат некоторое время стоял на месте, чтобы справиться с головокружением.
Затем решительно отодвинул стул и принялся быстро писать письмо. Какое счастье, что он не поспешил с этим делом! Это была бы непозволительная ошибка.
Всякая лирика напрочь вылетела у него из головы…
Запечатав письмо, он сам, лично, отвез его по нужному адресу. Такие письма не доверяют посторонним.
Теперь оставалось только одно – дождаться вечера и спуститься в склеп. Посмотреть на тело барона де Боде. Лично удостовериться, что возникшая в голове догадка верна, и иного развития событий просто быть не могло!..
…Пламя в фонаре металось от стенки к стенке.
Свет, который падал сверху, из узких длинных окон, имел мертвенно-голубой оттенок, что окончательно придавало помещению жуткий вид. Человек робкий или излишне впечатлительный упал бы без чувств, так и не сумев переступить порог.
Чтобы переступить порог, аббат пошел на вполне понятную хитрость. В итоге у ключаря на связке оказалось на один ключ меньше, чем было до того момента, когда вернувшийся из какой-то поездки озябший аббат д`Эрбле откупорил бутылку вина, обнаружившуюся у него в дорожном сундучке, и протянул один стакан хозяину каморки.
Ключарь уснул минут через десять после того, как принял сильное снотворное.
В каморке же были позаимствованы веревка, ломик и фонарь – вещи весьма полезные, когда отправляешься в склеп.
Аббат не был излишне впечатлительным. Его никто не назвал бы трусом. Аббату приходилось видеть вещи куда более страшные, чем полуподвальное помещение, в котором лежат совершенно безвредные мертвецы.
Бояться нужно живых, а не мертвых.
Живых аббат тоже не боялся, но понимал, что осторожность в таком деле лишней не будет.
Дверь он оставил открытой поневоле – она не закрывалась изнутри.
Ответ на вопрос «Почему именно могила Пьера Мезьера привлекала внимание» оказался прост.
На могилу падал свет из окна. И сам саркофаг был сделан из белого мрамора. К тому же его крышка, видимо, довольно легко поднималась.
Рене перекрестился и торопливо прочитал молитву.
Одному пришлось туговато, но он справился. И верхняя плита сдвинулась в сторону.
Следовало быстро убедиться в своей догадке.
Аббат был человеком не робкого десятка, но и он не ожидал, что им овладеет дрожь. Было трудно заранее представить, что тело настолько хорошо сохранилось. Казалось, трагедия произошла совсем недавно.
Рене вгляделся в черты лица барона де Боде.
Лица тех, кто умер от болезни или от старости – но тихо, в своей постели, разительно отличаются от лиц тех, кого смерть застала внезапно. Аббат неоднократно видел лица тех, кто погиб в бою.
Здесь – ничего подобного. Тишина и покой. Совершенно спокойные черты, насколько можно было судить. И… этого человека в самом деле можно было принять за святого.
Он откинул тонкий саван.
Да, кровавые пятна. Так и есть.
Мертвого барона спрятали здесь, на этом месте, с самого начала. Следовательно, Николя не почудилось. Он, лежавший со страшнейшей лихорадкой в палате, предназначенной для приболевших школяров, в самом деле видел, как это тело привезли сюда на лошади ректора, как его затаскивали внутрь церкви, и как ректор сам, посреди ночи, бегал по каменным плитам двора и подтирал кровавые пятна. Больничные окна... единственное место, откуда можно было увидеть и дорогу, и двор...
Ему бы сразу стоило догадаться о том, что произошло. Не выстрел в спину, как утверждал Николя. Нет. Поединок и убийство. Вроде того, свидетелем которого он сам стал некоторое время назад, когда ему не дали прикончить милого родственника.
Нужно было, чтобы барона считали без вести пропавшим.
Очень нужно было, чтобы его никто не видел мертвым – иначе бы состояние и титул моментально ушли в руки отца Николя. В противном случае права сохраняла Луиза.
Какая заботливость, какая предусмотрительность…
На теле обнаружились восемь ран. Одна – огнестрельная. И семь колотых. Сейчас уже невозможно было точно определить, чем именно они нанесены. Аббат знал толк в ранах и покачал головой, точно не веря тому, что видит. Да, у барона шансов остаться в живых не было сразу. Четыре раны из восьми были смертельными.
Этот человек умирал как мученик…
Рене перекрестился еще раз, прошептал молитву и торопливо вернул тело де Боде в прежнее положение. Расправил саван.
Фонарь коптил и чадил, нужно было торопиться. Он узнал все, что требовалось. Он мог свидетельствовать в суде.
Крышку назад удалось поставить только после десятка неудачных попыток.
Аббат вытер тыльной стороной ладони пот с лица и почти без сил опустился на пол.
Сердце в его груди билось так сильно, что Рене казалось: он вот-вот умрет от перенапряжения.
Пора было идти назад.
Фонарь погас, когда Рене почти поднялся на верхнюю площадку – его задул порыв ветра.
Ветер? Сквозняком открыло и входную дверь?
Больше ничего он подумать не успел: сзади раздался шорох. А затем на голову Рене д`Эрбле обрушился удар страшной силы, от которого аббат упал там, где стоял. Стоял он на ступеньках, потому не просто упал, но и покатился вниз.
Он этого уже не чувствовал.
Он вообще ничего уже не чувствовал…
…Потолок. Высокий белый потолок.
И расплывающееся в тумане нежное личико с бирюзовыми глазами. Глаза распухли от слез.
Какое дивное видение…
- Матушка Регина, матушка Регина! Он очнулся!
Он очнулся лишь затем, чтобы вновь впасть в забытье. Но пожилая монахиня, перекрестив раненного, встала на колени перед распятием, висевшим на стене.
- Ваше высочество, я ручаюсь теперь за его жизнь.
Мадемуазель де Бурбон опустилась на колени рядом с монахиней и тоже погрузилась в молитву. Пять дней ни у кого не было никакой уверенности в том, что аббат выживет. Слишком большая потеря крови. Слишком тяжелые повреждения. К тому же на улице началась зима, а в склепе и летом было весьма прохладно. Все вместе наверняка погубило бы Рене д`Эрбле – он никогда не отличался геркулесовым здоровьем. А уж с раскроенным черепом – и подавно.
Из ледяной каменной ловушки его вытащили Филипп и Николя. Но привела их Анна-Женевьева.
Неизвестно по какой причине именно в ту ночь юная принцесса решила вторично посетить могилу «святого Пьера». То есть это было неизвестно сопровождающим, но очевидно для самой девушки.
Она получила письмо от матери, в котором Шарлотта-Маргарита извещала ее, что герцог де Бофор отказался от своих претензий на руку мадемуазель де Бурбон.
К тому же Анне-Женевьеве было о чем еще попросить доброго святого Пьера, который с такой легкостью исполнял даже несбыточные желания.
Школяры проникали в склеп своим путем: в одном из окон вынималась решетка, рама легко раскрывалась, вниз спускалась лестница.
Они без проблем очутились внутри.
И Николя, отошедший в сторону из деликатности – негоже подслушивать чужие молитвы! – увидел аббата, распростертого на полу.
Надо отдать должное принцессе: она не упала в обморок. Напротив, тут же показала, что характер у нее весьма решительный. Она распорядилась, чтобы молодые люди немедленно бежали за помощью. И провела в склепе целую четверть часа одна – пока не вернулся Николя. Он привел врача.
Аббата увезли к урсулинкам: в колледже не было целителей, которые могли бы помочь несчастному.
Все происшествие удалось сохранить в тайне…

Все это Рене узнал еще через пару дней, когда сознание вернулось к нему окончательно.
Глава тулузского провинциала Ордена, Леон де Бьербансе, был уроженцем Бретани, и это накладывало отпечаток на все его поступки. В частности, он был упрям и верил не умозаключениям, а фактам. К тому он славился качеством, отнюдь не присущим многим из досточтимых отцов-иезуитов: непоколебимой честностью. Как ни странно, именно собственная честность помогала ему безошибочно распознавать чужое вранье. Юлить господин Леон позволял очень немногим, и то в порядке некой игры, правила которой он всегда устанавливал сам. В то же время преподобный Бьербансе прекрасно владел даром интриги и к тому же имел способность располагать к себе других людей. Этому способствовало и то, что у господина Бьербансе была отлично налаженная сеть осведомителей самого разного уровня: от мелких слуг до влиятельных сеньоров.
Потому визит главы провинциала вряд ли можно было считать рядовым явлением.
Аббат д`Эрбле еще не мог вставать с постели – но попытался приподнять голову. Это стоило ему золотых мушек, замелькавших перед глазами и полуобморочного состояния.
- Не до этикета и не до приличий, аббат! – мягко остановил его Бьербансе. - Лежите спокойно – это лучшее, что вы можете сейчас сделать для общего блага. Лежите и поправляйтесь! Надеюсь, вы можете говорить?
- Могу! – сказать было куда легче, чем кивнуть.
Представитель Ордена уселся в удобное кресло. Посмотрел на лицо подчиненного – и покачал головой. Аббат был неестественно бледен. Волосы пришлось коротко срезать, чтобы обеспечить удобство лечащим врачам – повязка полностью покрывала голову. Самый страшный удар пришелся чуть выше правого виска – там была рана, которая до сих пор иногда принималась кровоточить. Рене и сам прекрасно понимал, что его спасло исключительно вмешательство Провидения.
- Я получил ваше письмо, аббат, и почти сразу же – депешу из Парижа. Признаюсь: давно уже не был настолько ошеломлен. Мне казалось, что здесь не может быть никаких особых потрясений. Вы вместе с моим парижским коллегой сумели убедить меня, что это далеко не так. Но скажите: каким образом вам, новому у нас человеку, удалось раскрыть такую тайну?
- Именно потому, что я здесь новый человек. Никаких личных интересов. Я сам по себе. Если вы желаете, я могу объяснить все.
- Сделайте одолжение, любезный аббат…
Подслушивать – нехорошо. Но мать-аббатиса была женщиной. Следовательно, не была лишена любопытства. Стоять, прислонив ухо к двери, как бы это сделала любая рядовая монахиня, ей не было никакой необходимости. Она знала, откуда можно услышать все до слова, при этом оставаясь невидимой.
К сожалению, самое начало рассказа она прослушала: спуск по лестнице, затем подъем по другой, небольшой променад по коридору – все это отняло некоторое время. Однако, аббатиса торопилась, и потому пропустила не так много.
- …после этого я окончательно понял, что в этом деле не все так просто. То, что маркиз желает видеть своей женой именно Денизу де Боде, меня не удивило: девушка красива и скромна. Но Николя сказал, что барон был решительно против этого брака. Естественно: барон был всецело предан кардиналу Ришелье, к тому же ненавидел предателей. Маркиз Фоссо был дважды предателем. Первый раз он предал короля и кардинала, второй раз – Гастона и своего кузена Монморанси… Я написал нескольким людям, с которыми тесно общался прежде. К счастью, в Париже у меня был достаточно широкий круг общения, что позволило мне собрать максимум сведений…
Наступила пауза: аббату было трудно много говорить, но он мужественно преодолевал свою слабость.
- И я неожиданно выяснил, что наш ректор был замешан в очень темной истории, из которой выкрутился чудом. Его вина не была доказана лишь потому, что единственный человек, который мог свидетельствовать против него, был найден в своей постели с кинжалом в сердце на следующее утро после ареста молодой женщины, которая была его верной сообщницей. Она отказалась сообщать, кто ей помогал. В итоге Фоссо – в тот момент еще не член Ордена и вообще человек, не помышлявший о духовной карьере, скрылся в неизвестном направлении. Это было спасением для него, в противном случае из него вытрясли бы правду, и потом для господина Мориса существовали два пути – на плаху или на гребной флот его величества. А его сообщница была приговорена к клейму и семи годам тюрьмы. Через год ей удалось бежать…
Снова возникла пауза. Мать-аббатиса изнывала от любопытства.
- Полагаю, что бежала она не куда глаза глядят. У нее появился неожиданный покровитель. Заподозрить его в подготовке побега было невозможно: за два месяца до этого события он покинул Париж и отправился куда-то в провинцию. К тому же он носил рясу, был тюремным каноником. Кто упрекнет священника в столь неблаговидном деле?
- Вы уверены в этом?
- Совершенно уверен. Девушка оказалась именно там, куда он был назначен. Бедная сиротка, нежная, тихая, благочестивая. К тому же восхитительно красивая… Неудивительно, что через какое-то время некий местный дворянин пожелал на ней жениться. Его желание окрепло после того, как выяснилось, что девушка не бесприданница – кое-какое наследство у нее есть. Свадьба была справлена на славу, и через год дворянин стал счастливым отцом. А еще через полтора – умер от лихорадки, оставив жене и ребенку свое незапятнанное, уважаемое имя и около десяти тысяч ливров годового дохода… Молодая прекрасная вдова хранила верность его памяти семь лет. Срок достаточный для того, чтобы соблюсти все приличия. Потом она вновь обрела семейное счастье. И стала носить фамилию и титул нового мужа.
- Мадам де Боде, не так ли?
- Именно так.
- Мадам де Боде – преступница?
- Да, если вам угодно. По милости этой женщины погибли как минимум семь человек. По ее милости… и по милости ее любовника. Вы по-прежнему хотите знать его имя?
- Я его знаю. Морис де Фоссо. У меня теперь есть бумаги, которым нельзя не верить. Но вы в своем письме упоминали и имя его брата…
- Его нельзя было не упомянуть. Анри де Фоссо все эти годы снабжал брата деньгами и всячески помогал ему. Он все знал, не знал только имени Луизы де Иссуден…
- Вам трудно говорить, аббат. Довольно. Я знаю историю о том, как Фоссе хлопотал, чтобы его отправили именно сюда. И кто ему помогал в этом.
- Еще немного, с вашего позволения. Барон де Боде был тем человеком, который косвенно пострадал от действий Фоссо-младшего и мадемуазель де Иссуден. Он поклялся отомстить - и почти докопался до истины. За это его и убили. Как только баронесса поняла, что некое лицо продало ее мужу копии материалов судебного дела, и он вот-вот узнает правду – она тотчас связалась с Морисом Фоссо и предупредила его об опасности. Фоссо согласится взять еще один грех на душу: у них просто не оставалось времени на то, чтобы действовать более осторожно и продуманно. К счастью, барону было не до бумаг: охота, гости… Баронесса не знала и того, что бумаги пока еще не в руках ее супруга, он должен был получить чуть позже… Спонтанность этого убийства породила множество проблем. Там же, в лесу, она поняла, что если тело мужа найдут – это повредит прежде всего ей самой, она останется без денег, титул, согласно брачному контракту, перейдет к младшему брату барона, наследство – тоже, а она будет получать лишь пенсию от нового барона де Боде. Потому было решено спрятать труп…
- После ваших слов полагаю, что… там был еще один труп?
- Были еще два. Чуть позже. Луизе пришло в голову, что можно инсценировать побег барона с любовницей. В него была влюблена молоденькая мадемуазель д`Оржемон. Убили ее и ее горничную. Где искать их несчастные останки – я не знаю. А труп барона лично Фоссе привез в церковь колледжа и спрятал в склепе. С помощью отца Сильвана.
- Что?!
- Вы удивлены? Почитайте внимательно его послужной список. Этот человек с самого начала знал, кто такая Луиза де Иссуден, поскольку он и помог ей бежать из тюрьмы, а также снабдил деньгами на дорогу. Правда, в истории с убийством барона отец Сильван возник почти случайно. Один из учеников коллегии заболел, заболел так сильно, что возникла необходимость в присутствии священника. Больница колледжа, как вам хорошо известно, находится как раз напротив заднего входа в церковь. Ночью там никого нет. Отец Сильван, совершив обряд, возвращался к себе, когда увидел, что оба брата Фоссо снимают с лошади бездыханное тело барона де Боде. Он не только помог им спрятать труп – он затем смекнул, что своими знаниями можно воспользоваться в личных целях. И каждый месяц ректор вынужден был доставать весьма кругленькую сумму для того, чтобы отец Сильван продолжал молчать. Порой ему приходилось пользоваться казной коллегии – и это замечали некоторые из воспитанников. Собственно, именно перерывы в выдаче жалования педагогам и скудность рациона воспитанников меня и заинтересовали с самого начала…
Аббат говорил все тише, все чаще вынужден был делать паузы.
- Труп барона, кажется, все еще лежит там, где я его обнаружил: в усыпальнице под церковью колледжа. Это могут подтвердить не менее трех десятков человек. Школяры выдумали культ «святого Пьера Тулузского» и активно поклонялись новоявленному святому, которого сами же и придумали… Отец Сильван получал за свое молчание и пособничество деньги. Маркиз де Фоссо решил, что в качестве платы за свое молчание потребует ни больше ни меньше, как наследство барона и руку его падчерицы… Забыл сказать: не трогайте мадемуазель Денизу. Она ничего не знала… и мне бы не хотелось, чтобы она узнала, что из себя представляет ее мать. Я не хочу, чтобы…
- Я понял, аббат. Кажется, ее руки просил еще один претендент? – судя по изменившейся интонации голоса, Бьербансе улыбался.
- Да. Николя де Боде.
- Ваш воспитанник?
- Да. Мой воспитанник. Но есть препятствие…
- Полагаю, препятствий нет. Я все понял. Спасибо за рассказ, любезный аббат. Поправляйтесь скорее. Не буду более мучить вас своими расспросами. Остальное зависит уже не от вас…
Аббатиса перевела дух и перекрестилась с истовостью глубоко верующей христианки.
До ее ушей неожиданно долетел испуганный девичий вскрик.
А затем – голос Бьербансе.
- Ваше высочество! И вы, юная сеньора… Вас до сих пор не научили тому, что подслушивать под дверью нехорошо?..
***
На следующий день стало известно, что маркиз де Фоссо неожиданно покинул свой замок и отбыл в неизвестном направлении.
Почти одновременно ректору де Фоссо было предложено уйти в отставку.
Прихожанки роняли слезы по безвременно почившему от сердечного приступа отцу Сильвану. Правда, в их скорбных речах то и дело возникала робкая надежда на то, что светоч учености святых отцов не погаснет, и проповеди регулярно начнет произносить новый преподаватель коллегии, отец Рене.
Луизе де Боде было решительно все равно, кто будет проповедовать по средам и воскресеньям в церкви коллегии. Баронесса объявила, что после свадьбы дочери она покинет сей грешный мир и удалится в монастырь…
***
…Что сказать, чтобы эта история получилась полной?
Аббат встал на ноги только в январе, а больничный покой покинул только в конце зимы.
Мадемуазель де Бурбон собиралась уезжать из Тулузы в начале марта. Девушка вела себя как ни в чем не бывало: просто теперь она появлялась в сопровождении то Терезы, то Денизы, и никогда – одна. Все шло к тому, что Дениза станет со временем приближенной в доме Конде, а Николя и Луи-Бастьен – рекомендации для поступления в королевскую гвардию.
Николя и Дениза готовились к официальной помолвке.
Все было хорошо.

Аббат и молодая принцесса увиделись наедине только в день отъезда мадемуазель де Бурбон.
Весна 1639 года была ранней. Уже начинали набухать почки на деревьях. Пахло сырой землей.
Девушка сидела на скамейке в полном одиночестве и задумчиво смотрела на небо.
- Ваше высочество, у меня до сих пор не было возможности поблагодарить вас… Я обязан вам жизнью…
- Не стоит, аббат! – оборвала его Анна-Женевьева. – Это же я сделала бы для любого из тех, кого уважаю.
- Я не сомневаюсь, но все же… Я буду молиться за вас – это единственное, чем я могу выказать свою благодарность.
Бирюзовые глаза затуманились. Затем девушка вскинула голову.
- Аббат, я попрошу вас… - она запнулась на мгновение, а затем тихо продолжила. – Дайте мне слово, что вы поможете мне в тот день, когда я скажу вам, что нуждаюсь в вашей помощи. Слово честного и благородного дворянина.
- Слово! – тихо сказал аббат.
Она чуть улыбнулась и кивнула в знак согласия.
Аббат хотел сказать еще что-то, но не успел: к беседке бежали Тереза и Дениза.
Тремя месяцами позже, в середине июня состоялась свадьба.
Невеста была восхитительно прекрасна в своем белом платье и венке из флердоранжа, жених – трогательно взволнован.
Не менее взволнован был и священник, совершавший священный обряд: это был первый его опыт такого рода Аббат д`Эрбле ужасно боялся заглядеться на любую из молоденьких очаровательных девушек из числа подружек невесты – и в итоге перепутать слова или порядок действий. Это волнение поневоле заставляло его сохранять серьезность. Луиза де Боде старательно отводила глаза в сторону.
Она понимала, что ее пощадили только ради счастья дочери.

Но вот аббату д`Эрбле не довелось произнести проповедь, столь трепетно ожидаемую прихожанами.
Прямо на свадебном торжестве к нему подошел Леон де Бьербансе, мужчины некоторое время тихо разговаривали между собой, старательно сохраняя при этом приветливое, беззаботное выражение на лицах. На этот краткий эпизод никто, казалось, не обратил внимания.
Аббат некоторое время еще побыл на празднике, но затем, улучшив момент, торопливо удалился – не по ярко освещенной главной аллее парка, примыкавшего к дому Боде, а по боковой. Милый, любезный аббат д`Эрбле тотчас превратился в шевалье д`Эрбле, который вполне осознавал степень нависшей над ним опасности. Его очень вовремя предупредили, что необходимо срочно, немедленно покинуть Тулузу – причем так, чтобы никто в целом свете не знал, куда исчез скромный преподаватель риторики. Как заверил господин Бьербансе, почтовые подставы были приготовлены. О вещах, оставшихся в коллегии, тоже не стоило беспокоиться – верный человек позаботился о том, чтобы собрать их и доставить к месту, где аббата дожидалась лошадь.
Покинув территорию усадьбы через неприметную калитку в ограде, аббат огляделся по сторонам и тихо свистнул. Из темноты донесся такой же свист, послышался перестук копыт лошади, которую кто-то вел в поводу.
- Полагаем, послезавтра риторику у нас будет вести кто-то другой… - многозначительно произнес знакомый голос.
Аббат вгляделся в лицо подошедшего – и не мог сдержать смешок.
Филипп. Ну, разумеется.
- А ты все равно не собирался готовиться к уроку! – сказал кто-то второй.
- Картье, вы обещали быть благоразумным и успешно закончить год! – кусая губы, чтобы не расхохотаться , ответил Рене. Впрочем, никакой строгости уже не требовалось. Он уже не был педагогом. Он снова стал непонятно кем: перекати-поле, ни дома, ни туго набитого кошелька в кармане, ни перспектив в жизни…
Говорить было трудно. И незачем. Все и так было предельно ясно.
- Святой отец, вы нам напишете?
Аббат кивнул.
- С вами, Картье, я надеюсь увидеться в Париже. Мое изгнание не вечно. Рано или поздно я вернусь.
Долгое прощание – не для мужчин. Все ограничилось крепким рукопожатием напоследок. Аббат торопливо переоделся в светское платье – в свое привычное неприметное дорожное платье, которое он столько раз одевал. Затем занес ногу в стремя и легко вскочил в седло.
- Берегите себя, святой отец! – Филипп перекрестил уезжающего. Аббат все же не выдержал – рассмеялся.
- Друг мой, вы говорите мне так, словно я – маленький ребенок, впервые уезжающий из дома! Так строго, так веско…
Филипп вздохнул и переглянулся с Луи-Бастьеном.
- Святой отец, извините за нахальство, но… но вы мальчишка хуже, чем мы все, вместе взятые!
Аббат на секунду потерял дар речи. Собирался было гневно свести брови, но вдруг понял, что Филипп не так уж и преувеличивает.
Через мгновение хохотали все трое…

История одиннадцатая. Про то, что дружба и любовь – самое ценное в жизни

Ехать быстро уже не хотелось. Напротив, хотелось пустить коня шагом и не торопить его. После долгой, очень долгой разлуки дорога, с которой уже связаны какие-то воспоминания, навевает совершенно особое чувство. С путником, кажется, здоровается каждое дерево на обочине, каждый куст орешника. Всплывают в памяти какие-то подробности: сейчас будет мостик через ручей… сейчас из-за поворота появится шпиль замка… а вот сейчас рядом с дорогой будет валяться огромный замшелый валун.
Ручей по-прежнему журчит под аркой мостика. А вот соседский замок обновили: красная черепичная крыша, флюгера на башенках… Валун убран; на месте, где он лежал несколько веков, разбит фруктовый сад.
Чуть дальше – межевая канава, разделяющая владения двух сеньоров.
Всадник невольно натянул поводья – конь незамедлительно ускорил шаг.
Аббат д`Эрбле и сам не понимал, чего ему хочется: скорее оказаться в поместье Бражелон, или же лучше потянуть время, чтобы еще какое-то время пребывать в иллюзии полного благополучия, которое дарила окружающая его природа и идиллические пейзажи маленьких замков, ферм, мельниц, садов и полей…
Они с графом не прерывали переписку с тех самых пор, как аббат последний раз был в этих краях. Но письма были редкими. К тому же они не могли дать ответ на главный вопрос, мучавший того, кого когда-то звали Арамисом: в каком состоянии он найдет графа де Ла Фер, своего друга Атоса? Воспоминания о предыдущей встрече были мучительны… Не раз и не два аббат преклонял колени перед распятием, молясь о здоровье графа де Ла Фера…
Тревожные мысли сменяло блаженное ощущение покоя. Он снова был во Франции. Три года, прошедшие с тех пор, как он ночью покинул Тулузу и помчался спасать свою жизнь, были проведены на чужбине. В молитве, посте и смирении. Он то жил в Риме, то много путешествовал. Полтора года старательно изучал богословие в Парме. Итальянское щедрое и безжалостное солнце изменило цвет его лица: как ни берегись, все равно загораешь… Изредка он встречался с теми, кого знал раньше – они не узнавали завсегдатая салона мадам Рамбуйе, изящного мушкетера в этом строгом, неулыбчивом священнике.
Солнце и камни… это сочетание что-то выжгло в его душе, выжгло, казалось, навсегда.
Но стоило вернуться во Францию…
Наступала весна 1642 года.
Во Франции тоже было солнечно, но солнце здесь светило иначе. Иначе выглядела зелень только-только проклюнувшихся листьев, иначе улыбались люди, иначе текла вода в ручьях. Аббат уже не был восторженным и пылким молодым человеком, сочинявшим поэмы о любви, но в некоторой степени поэтическое восприятие мира все же сохранил. И сейчас его глаза туманились от волнения.
Нет, пожалуй уже можно пришпорить коня. Будь что будет. Иллюзии никогда не спасали людей его склада. Легче знать правду, какой бы горькой она ни была.
Но через краткий промежуток времени рука, затянутая в дорожную перчатку из тонкой замши, вновь приказала коню идти спокойным шагом.
Арамис перестал узнавать местность.
Вокруг царила та же ухоженность, то же спокойствие, что и везде. Тщательно возделанные поля, ухоженная дорога, по которой явно часто ездили. Ряды молодых саженцев взамен старых тополей, когда-то поразивших воображение только что рукоположенного аббата д`Эрбле. Ограда замка Бражелон была отремонтирована.
И дом, который он слишком хорошо запомнил, чтобы забыть о нем за эти годы, также приобрел совершенно иной вид.
Здесь не было запустения. Все дышало жизнью.
В саду работали слуги.
- Блезуа, Блезуа! Иди сюда, бездельник ты этакий! – кричала какая-то женщина. – Иди немедленно, иначе я пойду жаловаться господину управляющему!
Из-за деревьев выскочил парень лет двадцати. Он намеревался было бежать на грозный оклик, но тут заметил подъехавшего всадника.
- К графу гость, тетушка! – радостно заорал он во все горло. – Я занят, я ворота отворяю!
Аббат почувствовал, что сердце в его груди застучало сильно и часто. Он не мог не признаться себе, что взволнован до глубины души предстоящей встречей.
Ворота были открыты.
- Дома ли граф де Ла Фер? – спросил аббат, спешиваясь. Парень намеревался услужить ему и подержать стремя, но опоздал: гость был уже на земле.
- Да, сударь! - последовал почтительный поклон. – Он в сейчас в саду. О ком прикажете доложить?
- Если возможно, я доложу о себе сам!
О лошади можно было уже не беспокоиться: парень смотрел на превосходного английского скакуна с явным восторгом.
Аббат поспешил в указанном направлении.
Он не верил своим глазам.
Посыпанные крупным песком дорожки. Облагороженный бассейн у дома. Помнится, именно на этом месте Атос собирался проткнуть шпагой маркиза де Лавальер.
Заново отштукатуренные стены дома радовали взгляд. Везде – подготовленные для высадки цветов клумбы, зелень травы…
- Что вам угодно, сударь? – окликнули его.
Арамис остановился как вкопанный. Слова застряли у него в горле.
Мужчина, копошившийся в земле, и принятый аббатом за садовника, был граф де Ла Фер собственной персоной.
- Атос… - сдавленно сказал Арамис.
Прежний Атос времен мушкетерства… нет, не так.
Не прежний. Лучше.
Волнистые волосы, ничуть не тронутые сединой. Горделивая осанка, выдававшая прирожденного вельможу – даже в этом скромном костюме сельского жителя Атос оставался величественным. Спокойный и доброжелательный взгляд выразительных глаз, окруженных легкими, еле заметными морщинками. Благородная бледность лица ничуть не портила внешность графа и не старила его – напротив, ровный матовый оттенок кожи свидетельствовал об отличном здоровье. Никаких набрякших на висках вен, никаких темных кругов под глазами… Немного сбивали значительность облика лишь перепачканные в земле руки: граф возился с посадкой тюльпанов. В большой деревянной коробке, стоявшей у его ног, виднелись луковицы, приготовленные к высадке.
Атос, смотревший против солнца, чуть прищурился, приставил ко лбу ладонь.
- Арамис.
Как и прежде – они могли понять друг друга по интонации в паре произнесенных слов.
- Аббат, надолго?
Рене рассмеялся.
- Пока не надоем вам. Я больше не мог смотреть на итальянские красоты, и выехал тотчас, как получил письмо, разрешающее мне вернуться во Францию. Мне больше ничего не грозит – мой недруг схвачен и посажен в Бастилию.
- Но у него, помнится, был брат – тоже ваш враг?
- Он в Новом Свете. Из Параны не возвращаются. Во всяком случае он – не вернется.
Атос поспешно окунул руки в ведерко с водой и вытер их чистой сухой тряпицей.
- Вы мне никогда не надоедите, друг мой. Но я знаю ваш характер, потому спрашиваю еще раз: надолго?
- Недели две у меня есть. И я полностью в вашем распоряжении!
Друзья некоторое время стояли, глядя друг на друга.
- Атос, вы писали, что стали благоразумным. Но я, право, не верил.
- Я никогда не вру! – граф чуть пожал плечами. Это движение было столь знакомо Арамису, что аббат не выдержал первый – крепко обнял вновь обретенного друга. Атос также горячо обнял Арамиса.
- Устали с дороги? Пойдемте, я сейчас распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату, а так же как следует накормили.
- Не стоит, граф! – засмеялся Арамис. – Я пообедал не так давно, чтобы проголодаться. С удовольствием побуду в вашем обществе. Но, кажется, я отвлек вас от дел?
- Ничуть! – нисколько не смутившись, Атос вновь вернулся к грядке. – Дела можно закончить и в вашем присутствии. Всего десять минут, аббат. Признаться, я очень хочу, чтобы эти цветы были посажены лично мною. А затем, если вы не против, совершим небольшую прогулку по окрестностям.
- Здесь все так изменилось! – восхищенно признался Арамис. – Все, начиная с хозяина.
- Хозяин изменился первым! – с улыбкой ответил Атос, принимаясь за посадки. Действовал он со сноровкой, которая изобличала немалый опыт и с той уверенностью, которая присуща всем людям, занимающимся каким-либо ремеслом в свое удовольствие. – Впрочем, я написал вам, в чем причина.
- И где же эта причина? – Арамис во все глаза смотрел на этого столь знакомого ему и в то же время совершенно непостижимо изменившегося человека.
- Я отпустил Рауля погостить к соседям. У них мальчик примерно его возраста. Ребенку нечего постоянно находиться в обществе взрослых.
Арамису показалось, что, произнося эту фразу, Атос испытывает некое изрядное душевное облегчение. Но это впечатление владело им ровно пару мгновений. Чтобы развеять его, Атосу было достаточно улыбнуться своей прежней, спокойной и мудрой улыбкой.
Как мы уже говорили, итальянское солнце оставило свой след не только на коже аббата – оно выжгло многое и в его душе. Но эта спокойная, ласковая улыбка была сродни дождю, который оживляет засохшую землю.
В этом месте, в присутствии этого удивительного человека не существовало ни интриг, ни честолюбивых замыслов, ни аскетического самоотречения.
Арамис почувствовал, что глаза его невольно увлажняются.
Все же он правильно сделал, что приехал именно сюда. Именно это место было ему необходимо. Именно общество Атоса действовало на него благотворно.
А отдых был нужен.
Письмо, которое он получил, было подписано рукой личного секретаря кардинала Ришелье – господина Шарпантье. Оно призывало аббата д`Эрбле как можно скорее вернуться во Францию.
Такой призыв невозможно было игнорировать. Но аббат в два дня уладил все свои дела в Италии, и очень быстро ехал, позволяя себе лишь краткие остановки.
Две недели… да, пожалуй у него есть этот срок, чтобы отойти от всех коллизий, обрушившихся на него за последние полгода…
…Вечернее солнце бросало на землю косые лучи.
Теплая, безветренная погода благоприятствовала прогулке.
Рене, жмурясь, шел рядом с другом по кленовой аллее вдоль пруда и чувствовал себя на вершине счастья. Его прекрасное настроение было подкреплено принятой ванной, а также двумя часами сна: все же целую неделю провести в седле, отдыхая не более, чем по три часа в сутки – это было слишком.
- Бражелон приносит около пятнадцати тысяч ливров дохода ежегодно. Для такого небольшого поместья это неплохо, - рассказывал Атос. – Вы себе представить не можете, насколько жизнь в деревне изменяет человека. Полностью изменяется сам ход жизни. Здесь принято рано ложиться спать и рано вставать.
- Помнится, вы не слишком жаловали своих соседей…
Атос слегка улыбнулся.
- С тех пор прошло десять лет. Я стал куда спокойней относиться к недостаткам других, и, хотя и не поддерживаю близких отношений ни с кем, все же стараюсь не прослыть отшельником. У меня бывают небольшие приемы, и двери моего дома открыты для всех. К чему вы спрашиваете? Я уже успел отдать распоряжение. Вы здесь не так надолго, как мне хотелось бы, и потому я желаю как можно больше времени уделить общению с вами.
- Вы счастливы здесь?
- Да, Арамис. Я могу признаться вам в этом.
- И вас не тянет в Париж?
- Ничуть. Столичная суета и грязь будут раздражать меня. А светская жизнь меня никогда не привлекала. Я отношусь к ней как к неизбежному злу. В провинции это зло можно свести к минимуму. Мне вполне хватает книг, арендаторов, кратких визитов соседей. И самое главное – есть Рауль. С ребенком общаться необычайно интересно. Вы это вряд ли поймете, мой друг. Не обижайтесь, прошу вас. Просто… у вас другой склад характера, чем у меня. Вы слишком деятельны. Наконец, вы носите сутану.
- Не иронизируйте, Атос.
- Упаси Боже, ни тени иронии! Я бы даже попросил вас об одолжении. Вы не откажетесь отслужить мессу у меня в часовне?
- Хоть каждый день, граф! Мне вовсе не трудно. Только не знаю, буду ли я убедителен для вас в роли проповедника. Ведь вы знали меня совсем с другой стороны…
Атос покачал головой.
- Вы тоже изменились, друг мой.
Арамис грустно усмехнулся.
- Я всего лишь отказался от завивки. С меня довольно и того, что есть. Я… постарел?
Граф улыбнулся.
- Вы выглядите ровно так же, как тогда, когда мы виделись в последний раз. Пожалуй, даже лучше. Арамис, вот теперь я вас узнаю! Я испугался, что вы превратились в монаха, в аскета. Попросили самую скромную комнату, отказались от обеда, едва пригубили бокал с вином.
- Но ведь вы тоже не пили!
- Я – другое дело! – спокойно ответил Атос. – Я не нахожу в этом напитке никакой прелести. Не понимаю, почему меня раньше так интересовал его вкус. Иногда, в теплой компании, я могу позволить себе бокал шамбертена. Однако, отдаю предпочтение другим напиткам. Моя кухарка варит превосходный освежающий напиток из сухих яблок и груш. За ужином вы его непременно отведаете…
…Напиток был великолепен - что правда, то правда. Он отдавал легкой, едва уловимой горечью, которая свойственна некоторым выдержанным винам, сделанным на основе тех сортов винограда, в которых дикая лоза привита на окультуренную...
К концу дня Арамис вообще уже отказывался что-либо понимать.
Атос не играл и не лукавил – он на самом деле переродился. Арамис смотрел на друга широко раскрытыми глазами и тщетно старался подловить его хоть в какой-то мелочи, которая была способна разрушить впечатление столь непостижимого изменения человека.
Атос сохранил в себе то лучшее, что в нем было. И непостижимым образом преумножил все свои добродетели, заставив их засиять новым блеском.
Нынешняя беседа в библиотеке ничуть не напоминала ту, что друзья вели осенью 1633 года.
Но тогда была осень…
Теперь набирала силу весна. И Арамису казалось, что все происходит ровно наоборот.
Это у Атоса были силы жить.
Это Атос убеждал его в том, что мир прекрасен.
Это Атос был деятелен и энергичен.
А он…
Итальянское солнце, будь оно неладно. Итальянское солнце. И камни, раскаленные от жары.
Он по-прежнему был бедняком без гроша в кармане и без особых перспектив. Правда, в Париже его ждало немалое вознаграждение за то дельце, которое он столь ловко провернул, будучи в Риме. У него и сейчас с собой были бумаги, которые он должен был отдать монсеньору Мазарини…
Но об этом Атосу говорить не стоило.
Разошлись друзья за полночь.
Арамис решил немного почитать перед сном, но вдруг понял, что не может. Он был полуживым от усталости.
Аббат лег в кровать, и через минуту уже крепко спал…
День был заполнен сладостным ничегонеделанием. Лень никогда не была присуща характеру аббата д`Эрбле, но нынче он позволил себе подольше поваляться в постели (благо, его никто не будил), позавтракать позже других, неторопливо одеться и выйти на улицу лишь тогда, когда перевалило за полдень.
Они с Атосом совершили небольшую верховую прогулку – граф вновь показывал свои владения и с видимым удовольствием отвечал на вопросы друга, касающиеся жизни в поместье. Арамис продолжал удивляться: иные посчитали бы доход, который приносил Бражелон, почти бедностью. А Атос с невероятной ловкостью размещал деньги таким образом, что их хватало на весьма приличную жизнь.
После обеда друзья вновь направились на прогулку – на сей раз пешую. Если до этого говорили о делах дня сегодняшнего, то сейчас настало время предаться воспоминаниям о прошлом. Атос ничего не знал ни про д`Артаньяна, ни про Портоса. Арамис был достаточно наслышан о подвигах лейтенанта королевских мушкетеров во время последней кампании во Фландрии, и с удовольствием делился своими сведениями с графом. Глаза Атоса светились от радости.
- Я всегда знал, что д`Артаньян найдет способ заполучить себе плащ капитана!
- Вы думаете? – Арамис позволил себе не скрывать свое сомнение. – Атос, это вы с Портосом достигли благополучия. А мы с д`Артаньяном, видимо, еще долго будем бедняками без гроша в кармане. Сами знаете – нам можно надеяться только на самих себя.
Атос устремил на друга свой внимательный, спокойный взгляд.
- Вот как! Я почему-то думал, что у вас найдутся покровители…
Арамис чуть покраснел.
- Мои покровители не спешат помогать мне делами… - грустно сказал он. – Атос, я совсем не преуспел в этой жизни. Мне кажется, что мой урок смирения затянется до глубокой старости. Я потерял и то, что имел раньше.
- Вы никогда не выказывали столько пессимизма, друг мой.

0

26

- Я не люблю жаловаться на свои трудности… Простите мне мою слабость, я не должен был вам говорить. Это не стоит внимания. Лучше поговорим о вас…
- Про меня мы говорили довольно! – возразил Атос и остановился.
Арамис также остановился, опустив голову и задумчиво рисуя кончиком своей трости какие-то затейливые рисунки на дорожке.
- Вам плохо?
Арамис прикусил губу.
- Вчера я подумал, что времена меняются. В прошлый раз я убеждал вас в том, что в жизни всегда есть смысл. Сейчас я вижу, что этот смысл появился в вашей жизни. Но… теперь я сам не знаю, ради чего живу. Карьера? Я погубил ее, не задумываясь: предыдущий урок, видно, не пошел мне на пользу. Я нажил себе порядочно врагов и вынужден был несколько лет провести на чужбине, в изгнании. Покровители, о которых вы сказали, не оставляют меня в беде, но и двигать вперед не желают, считая достаточной платой за мои услуги свою благосклонность. Вы трое уже не рядом со мной… Я одинок. Но выясняется, я не могу быть один. Не могу!
Атос молча слушал его, покачивая головой.
- Арамис, давайте дойдем до часовни. Мне кажется, что в этом есть необходимость. Вы священник, и не забывайте о Божьем милосердии…
Арамис чуть улыбнулся.
- Божье милосердие? Оно существует для таких, как я? Атос, если бы вы знали, как давно я последний раз молился искренне. Молитва – это ремесло. Вам не понять, вы из тех, кто всегда молится от души, а не из привычки. Во мне же ничего, кроме привычки не осталось. Исповедальня – ремесло, ничуть не более возвышенное, чем труд конюха или каменщика. То же с проповедями, которые я время от времени произношу и с обеднями, которые я служу, когда в том возникает необходимость. Я иду к мессе, потому что так положено. Я читаю молитвы, но в это время рассматриваю витражи в окнах и думаю об участи мухи, попавшей в паутину паука. Я не впадаю в религиозный экстаз, пение хора не приводит меня в состояние умиления. Я отчетливо слышу, что дисканты фальшивят, а органист, видно, накануне перебрал лишнего и играет из рук вон плохо. Я говорю о правильных вещах, но вижу лица прихожан. Они запомнят мою проповедь в лучшем случае на пару дней… да и то в этом деле преуспеют лишь те хорошенькие дурочки, которые занимают первые статьи и беззастенчиво строят мне глазки. Потому что я для них не священник, а достаточно привлекательный мужчина, по непонятным обстоятельствам надевший сутану… Я слишком хорошо знаю, что представляет из себя жизнь священника, чтобы питать прежние иллюзии.
Атос коснулся плеча Арамиса кончиками пальцев.
- Я понимаю вас лучше, чем вы можете себе представить. И все же – пройдемся до часовни. Если в молитве не нуждаетесь вы, то в ней нуждаюсь я.
- Будете молиться за нечестивца, произносящего богохульные вещи?
- Вы не произнесли ничего такого, что бы оскорбило слух Творца.
Арамис рассмеялся.
- Право, Атос, я вам поражаюсь… Хорошо. Пойдемте. Мне безразлично, куда идти, я наслаждаюсь вашим обществом…
…Карета, запряженная четверкой лошадей, въехала во двор замка Бражелон ровно в семь часов вечера.
Атос, увидевший экипаж, тревожно сказал:
- Я никого не жду. Это не мои знакомые. Неужели что-то случилось с Раулем?
Он откинул в сторону салфетку – друзья как раз ужинали, и торопливо направился вниз. Арамис остался в столовой. Поскольку окно было слегка приоткрыто, до его ушей долетали обрывки разговора.
Атос разговаривал с женщиной, причем, судя по голосу, юной. И крайне встревоженной чем-то.
Потом по коридору забегали слуги.
Затем Арамис услышал тихие стоны – и вскочил. Неужели и вправду случилось несчастье с воспитанником графа? Атос явно был весьма привязан к мальчику…
- Успокойтесь, сударыня! – голос Атоса несколько успокоил его. – Не стоит плакать и переживать. Здесь вы дома, все будет в порядке. Я сейчас пошлю за врачом. В моем доме достаточно места.
- Со мной камеристка, и с госпожой Бланш – тоже. И еще кучер. И еще два лакея, которые нас охраняют! – взволнованный девичий голосок прерывался от сдерживаемых рыданий. Мы уже проехали Блуа, возвращаться не имело смысла. Я думала, что маркиза Лавальер примет нас, но у них полон дом гостей, у них радость, а мы… о, мы с тетушкой сейчас крайне неудобные посетители.
- Повторяю вам, ваше высочество: мой долг – оказать вам гостеприимство. Правда, этот дом излишне скромен для вас…
- Не беспокойтесь, граф. Я неприхотлива.
Ваше высочество?!
Право, гусиный паштет был великолепен, но Арамис уже не чувствовал его вкуса.
Ваше высочество…
Для того, чтобы получить ответ на вопрос, кого же Атос называет столь высоким титулом, аббату пришлось в течение получаса терзаться любопытством.
Ровно через этот промежуток времени вошедший слуга внес в комнату и поставил на стол еще один комплект тарелок, ножей и вилок, а также серебряный высокий бокал.
- Шарло, кто там приехал? – не выдержал аббат.
- Две женщины. Одна – молоденькая девушка, другая – почтенного возраста. У той, что старшая – страшный приступ подагры. Я так понял, они ехали в Париж, но теперь не смогут сдвинуться с места как минимум неделю…
Шарло поправил приборы и удалился, унося с собой пустую бутылку.
Затем появился Атос, который ввел в столовую неожиданную гостью.
- Ваше высочество, почтите своим присутствием наш скромный ужин.
- Охотно, граф! – ответила девушка, грациозно склонив белокурую головку.
- Разрешите представить вам моего друга, аббата д`Эрбле.
Арамис встал и поклонился.
- Аббат, нас почтила своим присутствием мадемуазель де Бурбон.
- Ваша дальняя родственница, как мы уже выяснили! – живо добавила принцесса. И, наконец, удосужилась взглянуть на того, кого ей только что представили.
Принцесса сильно побледнела.
Аббат вспыхнул как маков цвет.
И она, и он тотчас опустили глаза.
Атос ничего не заметил.
У хозяина, к которому нагрянули нежданные гости, всегда хлопот хватит. Вот и граф, выждав положенное правилами приличия время, встал с места, извинился и пошел узнать: приехал ли врач, готовы ли комнаты для принцессы и ее камеристки, как чувствует себя больная графиня Бланш де Коломьер.
Граф вышел за дверь.
- Ваше высочество…
- Аббат…
- Я не ожидал увидеть вас здесь…
- Я не планировала сюда заезжать…
- Кто та женщина, что приехала с вами? Ваша родственница?
Лицо молодой девушки напряглось.
- Нет еще, но вот-вот таковой станет.
Теперь напрягся аббат.
- Простите, не понял…
- И понимать нечего. Через полтора месяца я выхожу замуж.
- Поздравляю вас, ваше высочество. Постойте… графиня де Коломьер…
- Я выхожу замуж за герцога де Лонгвиля, - сказала Анна-Женевьева.
- Вы?!
- Да, я… Отец посчитал, что я непозволительно долго отвергаю женихов и капризничаю. Он сам подобрал мне жениха; герцог богат, мы в долгах… словом, мое замужество всех устраивает.
- Но он… - слова застряли у аббата в горле.
- Вы хотели сказать, что он значительно старше меня? Да, это так.
Аббат смотрел на нее не отрываясь. Ее – ее! – выдать замуж за человека, который годится ей в отцы и ухаживал еще за матушкой Анны-Женевьевы, когда та была юной девушкой! Ее…
Да они с ума сошли! И принц, и мадам Конде!
- Не вздыхайте, аббат. Право, мне приятно, что вы сочувствуете мне. Но брак – святое дело…
Что она несет! Какой там «священный союз»? Кого она успокаивает? Себя? И… разве он вздыхал?
- Ваше высочество, простите, но я не могу поверить…
Грустные бирюзовые глаза увлажнились и неестественно заблестели.
- Полно, не надо! Не плачьте, ваше высочество! Не надо…
Невозможно смотреть на это ангельское, нежное, дивно прекрасное лицо без сострадания.
Жалость пронзила аббата – и это было едва ли не больнее, чем удар шпагой.
Нет, не жалость. Нечто другое. Более сильное. Более страшное.
«Я люблю ее. Я полюбил ее еще тогда, в Тулузе, но думал, что все прошло. Боже, что мне делать?».
Она о чем-то говорила – он не слышал. Он смотрел на ее припухшие от слез глаза и мысленно посылал небесам то благодарность, то проклятия…
Благодарность за свое запоздалое прозрение.
Проклятия за несправедливость.
За кого угодно. Только не за Лонгвиля. Только не ему…
- Аббат, что с вами?
Еще не хватало, чтобы она за него тревожилась… еще и за него. Довольно с нее. Он ни на секунду не покажет ей своих чувств. Только почтение, только дружеское расположение – в конце концов, они достаточно знакомы, чтобы пренебречь кое-какими формальностями.
- Со мной? Ничего!
- Вы так побледнели…
- Здесь… жарко. Да, слишком жарко.
- Я уже поела. Вы знаете окрестности?
- Да, ваше высочество. Разумеется. Граф де Ла Фер – мой давний друг.
- Вот как?
- Да, мы служили вместе.
- Вы служили? Вы никогда не говорили об этом раньше. Почему?
- Не считал нужным.
- Сейчас расскажете. Я так рада вас видеть! Пойдемте на воздух, вам станет легче. Только скажемся графу и навестим бедную Бланш. Ей так плохо! Она плакала сегодня весь день… и я вместе с ней…
Кажется, мадемуазель немного пришла в себя и чуть-чуть оживилась. И то хорошо.
Аббат встал, промокнул губы салфеткой. Предложил даме опереться о его руку.
Она, ни секунды не медля, воспользовалась предложением.
И оба замерли, не в силах сдвинуться с места.
Она смотрела на него. Он - на нее.
- Я тоже рад видеть вас, ваше высочество! - тихо сказал он, выбрав самую безобидную из всех возможных фраз.
Ее личико просияло.
- Пойдемте же, аббат!
Аббат первым прошел к двери, чтобы открыть створку и пропустить даму вперед.
***
Пятидесятилетняя Бланш де Коломьер, страдавшая от жестокого приступа подагры, моментально прониклась симпатией к хозяину поместья и решила, что кому-кому, а этому мужчине точно можно довериться. За время поездки почтенная дама, строго следившая за своей будущей родственницей, успела убедиться, что представители сильного пола обычно тотчас начинают заигрывать с девушкой, и лишь ее высокий сан удерживает их от более решительных действий. Мадам де Коломьер поклялась, что доставит свою подопечную в Париж в целости и сохранности, и ни одно перышко юной голубки испачкано не будет. Путешествие выдалось не из легких – принцесса Конде распорядилась, чтобы ее дочь сама, лично осмотрела земли, доход от которых составлял ее приданое. Поскольку было понятно, что молоденькую принцессу не стоит отправлять одну, с ней отправилась в путь мадам де Коломьер – вдова самых строгих правил. В ее присутствии Анна-Женевьева чувствовала себя нашкодившей пансионеркой, которую отчитывает начальница.
Бланш была умна, сама воспитала двоих дочерей, и прекрасно понимала, что мадемуазель де Бурбон совершенно не любит своего жениха. Более того – мадемуазель де Бурбон, кроткая горлица, позволила себе несколько неосторожных высказываний, по которым Бланш не составило труда догадаться: девчонка пойдет на любые ухищрения, чтобы запятнать свою безупречную репутацию до того момента, как окажется у алтаря. Времени, чтобы превратить желаемое в действительное, у нее оставалось всего ничего. Собственно, от Парижа их отделяли всего пять-шесть дней пути.
Подагра была весьма некстати. Всю поездку Бланш видела, как Анна-Женевьева с какой-то отчаянной смелостью, даже дерзостью кокетничает с молодыми господами, которые также кокетничали с ней. Такое поведение было столь несвойственно молодой принцессе, что графиня призадумалась. И приняла меры. Кокетство-кокетством, а за нареченной герцога был установлен престрогий надзор. Мадам де Коломьер плюнула на этикет и правила приличия: она придумывала все новые и новые причины, позволяющие ей постоянно находиться рядом с мадемуазель де Бурбон.
Конечно, девушка злилась. Капризничала. Устраивала истерики. Бесполезно.
Бланш торжествовала.
Посмотрев на лицо графа де Ла Фера, она тотчас поняла, что чары мадемуазель де Бурбон на него не действуют. Видимо, молоденькие белокурые, отчаянно голубоглазые особы не входили в число его слабостей.
Бесстрастный взгляд и спокойная улыбка графа совершили невозможное: Бланш согласилась на то, что у ее спутницы будет своя комната. Правда, ради правды мы вынуждены добавить: разумеется, камеристка графини уже успела навести кое-какие справки по поводу обитателей поместья, и донесла их до сведения своей госпожи.
Волноваться было не за что. Граф – дворянин с безупречной репутацией, не женат, имеет маленького воспитанника. Слуг в доме немного…
И успокоенная насчет принцессы мадам де Коломьер позволила себе направить силы и энергию на борьбу с подагрой…
По залитой лунным светом аллее принято прогуливаться вдвоем.
Но по дорожке не спеша шагали трое: двое мужчин и одна девушка. Анна-Женевьева сама выбрала в провожатые именно графа. Она беседовала с ним о разных пустяках. Атос отвечал самым учтивым тоном.
Аббат шел следом за ними. Зря. Он мучался с каждой минутой все больше и больше.
Ничто так не подчеркивает собственную горячность, чем чужое спокойствие. Атос был очень спокоен. Спокойной казалась и принцесса.
Шевалье д`Эрбле чувствовал себя двадцатилетним юнцом, пьянеющим от аромата волос возлюбленной. И одновременно ощущал невероятную досаду: почему он опоздал первым предложить ей руку, почему уступил эту честь Атосу?
Анна-Женевьева оглянулась только один раз. Когда со смехом призналась Атосу, что знала аббата и раньше.
- Я никак не ожидала увидеть его здесь!
- Надеюсь, это приятная неожиданность, ваше высочество? – аббат заставил себя говорить с той же непринужденностью, что и она. Кажется, получилось.
- Я уже сказала, что рада видеть вас! – с милой улыбкой ответила мадемуазель де Бурбон.
Эта улыбка заставила аббата побледнеть и прикусить губу. Трижды болван! Да как он смел вообще надеяться на то, что у нее с ним связано что-то, кроме смутных воспоминаний о первой девичьей влюбленности и, может быть, дружеской симпатии?
Он молчал, чтобы не выдать себя. Плелся позади, испытывая неожиданную ревность.
Как она смотрит на графа! Как смеется! Как непринужденно опирается на его руку!
Беседа хозяина и гостьи лилась легким ручейком. Конечно, она – умница, она умеет располагать к себе людей. Не так часто в этой сельской глуши встречаются девушки, с которыми можно спокойно беседовать.
Арамис заставил себя прислушаться – и чуть не прикусил язык от изумления.
Мадемуазель де Бурбон высказывала замечания по поводу последней военной кампании, и они были весьма тонкими. Атос смотрел на девушку с нескрываемым удивлением.
Он – удивлялся, принцесса краснела от удовольствия и смущения – она не так часто позволяла себе показать, что разбирается в темах, обычно совершенно не интересующих женщин ее круга, Арамис – восхищался и ревновал…
Когда они второй раз оказались у дома и развернулись на третий круг, аббат готов был сдаться и уйти в дом. Он впал в то странное состояние, когда лучший друг кажется злейшим врагом, а та, что только что казалась воплощением добродетели – отъявленной бессердечной кокеткой. Кокеток Рене в своей жизни перевидал предостаточно, и втайне гордился тем, что научился с ними довольно ловко справляться. В конце концов, у него была пройдена прекрасная школа: в течение десяти лет оставаться любовником мадам де Шеврез и ничему у нее не научиться – это было бы просто глупо.
Но принцесса оглянулась, одарила его улыбкой – и он, как последний дурак, проклиная себя, вновь отправился за беседующей парой. Правда, теперь у него хватило выдержки идти рядом и время от времени вмешиваться в разговор.
Кажется, Атос был благодарен ему. А принцесса как-то сразу решила, что будет больше любоваться на небо, покрытое россыпью звезд, чем говорить.

Вернувшись в дом, аббат понял, что комната, в которую определили графиню – напротив той, которую занимал он сам. А принцесса… принцесса зашла в соседнюю.
Атос учтиво пожелал ей спокойной ночи и заверил очередной раз, что за больной мадам де Коломьер будет обеспечен хороший уход.
Кажется, граф сегодня был уже не расположен общаться с кем-либо. Он имел вид несколько утомленный. И только чуть кивнул в знак согласия, когда аббат, сославшись на головную боль, ушел к себе.
Камеристка молодой принцессы, Агнесса Дебо, была на два или три месяца старше, чем ее госпожа, и приходилась Анне-Женевьеве молочной сестрой. Это позволяло ей быть поверенной тайн мадемуазель де Бурбон. У девушек не было секретов друг от друга, и порой гордячка принцесса, кузина короля, позволяла себе плакать, склонив голову на плечо мадемуазель Дебо. При этом у девушек в характере нашлось бы более различий, чем сходства. Агнесса, в отличие от госпожи, славилась весьма острым язычком, бойкостью и кокетливостью.
Предстоящее замужество Анны-Женевьевы весьма заботило Агнессу. Она была искренне возмущена решением принца и потворством принцессы – как это можно допустить, чтобы ее госпожу выдали замуж за старого, жеманного герцога, который открыто ухаживал за мадам де Монбазон и имел репутацию осторожного труса.
Собственно, Агнессе и принадлежала дерзкая идея – обеспечить герцогу рога еще до женитьбы. Сказать легко, да и сделать тоже, если бы речь шла о самой Агнессе. Но замуж выходила не она, а Анна-Женевьева. Пришлось долго уговаривать скромницу принцессу пойти на столь крамольный шаг, а когда она, пару раз поговорив с будущим супругом в течение пары-тройки часов, наконец, согласилась – их отправили прочь из Парижа. Да еще и под престрогим надзором вредной графини.
Как ни ловка была Агнесса, но помочь госпоже она так и не смогла. За ней самой шпионила камеристка мадам Бланш, не уступавшая графине де Коломьер в хитрости и коварстве.
Неожиданный приступ болезни, которой страдала мадам Бланш, позволил сделать непредвиденную остановку. Сама мадам думала, что встанет на ноги уже на следующий день, но Агнесса прекрасно знала на примере своего батюшки, что за болезнь подагра, и таких иллюзий не питала.
Она сделала все, что могла – доложила, что в замке Лавальер полно гостей (почти правда, но с долей поправки: разумеется, для мадемуазель де Бурбон место нашлось бы!) и предложила ехать к соседям в Бражелон. Разумеется, во время пятиминутной беседы с парой слуг в замке Лавальер Агнесса выяснила, что «к соседям» - это в поместье одинокого господина весьма знатного происхождения и весьма красивой внешности. Взгляд, который она кинула на свою госпожу, был весьма выразителен. Страдавшая Бланш его не заметила. Тем лучше.
Увидев господина графа, Агнесса сначала возликовала: о, этот человек превышал все ее ожидания и идеально соответствовал представлениям о кандидате в любовники будущей герцогини! Она восхищенно смотрела на него и еще более восхищенно слушала, не забывая подавать принцессе отчаянные знаки: ну, смотрите же, и не теряйте времени!
Анна-Женевьева, кажется, поняла. Широко распахнула свои чудесные бирюзовые глаза, начала говорить особо нежным, взволнованным голоском. Но стеснялась. Очень стеснялась. С подобными красавцами так стыдливо не обращаются, их берут стремительным штурмом.
В столовую принцесса и граф ушли вместе. Анна-Женевьева наотрез отказалась переодеваться, и так и осталась в скромном дорожном платье (почти монашеский воротничок, не самый выигрышный покрой лифа – жалость неимоверная, ибо, в отличие от самой Агнессы, принцессе было, что показать).
Агнесса, как порядочная горничная, разложила вещи – после визита доктора было понятно, что они здесь застряли на неделю, если не больше, подслушала разговор графини с ее мегерой-камеристкой, которую звали Полетта, окончательно поняла, что у принцессы есть все шансы получить такую долгожданную свободу… и пошла знакомиться с местными слугами.
Через час милой беседы с Клод Шарло, кастеляншей в доме графа, Агнесса несколько изменила свое первоначальное мнение. Нет, граф ничуть не утратил своей привлекательности в глазах мадемуазель Дебо. Но простодушная Клод, подробно отвечавшая на все вопросы, не скрыла весьма строгого отношения графа к женщинам.
Однако, Агнесса была полностью уверена в том, что бирюзовые глаза, нежная шейка и белокурые локоны ее госпожи могут покорить любое, даже самое закаленное сердце. И когда госпожа отправилась на вечернюю прогулку, Агнесса вновь подала ей знак.
Нечего скромничать. Действовать надо. И на прогулки ходить вдвоем, а не втроем!
Другого спутника принцессы Агнесса даже разглядывать не стала.
Прогулка затянулась.
Но, наконец, Анна-Женевьева вернулась.
Агнесса, которая достаточно хорошо знала характер и привычки своей госпожи, едва удержалась, чтобы не захлопать в ладоши от радости. Похоже, принцессе не очень-то придется страдать, принося в жертву свою стыдливость и скромность. Девушка выглядела взволнованной, на щеках пылал румянец, глаза перебегали с одного предмета на другой, не задерживаясь ни на чем.
Она рассеянно отвечала на вопросы, машинально съела припасенный Агнессой легкий десерт, выпила полбокала вина…
- Ну как? – осторожно начала расспросы Агнесса, одновременно принимаясь помогать принцессе раздеваться. О! Кажется, Анна-Женевьева нервничала: на ее руках остались красные пятна – следы от ноготков. Нервничала и старалась себя не выдать. Превосходно.
- Граф очень мил! – ответила Анна-Женевьева, привычно опускаясь в кресло и помогая камеристке снять колье, украшавшее шею.
- Всего лишь?
- Умен и образован. Прекрасные манеры. Право, я не ощущала, что говорю с жителем провинции. Но граф сам признался, что много жил в Париже. Он – дальний родственник моей матушки.
Покончив с колье, Агнесса принялась за платье. Приготовленная ночная сорочка и пеньюар лежали рядом.
- Вы остались довольны прогулкой?
- Вполне…
Агнесса выдержала паузу. И вновь начала издалека.
- Какая удача: встретить в этой глуши родственную душу.
- Да, удача… Спасибо тебе, дорогая моя: ты дала мне прекрасный совет. Как хорошо, что мы приехали сюда. Я не ожидала, что здесь так чудесно. Прелестный парк. Тишина.
- Приятное общество…
- Приятное… - принцесса думала о чем-то своем и мечтательно рассматривала лепнину на пололке. На губах ее сияла нежная улыбка.
- Он так хорош собой, да?… - многозначительно подмигнув, спросила Агнесса.
- Необыкновенно! Я поняла это с первого взгляда…
- Умен, вы говорите?
- Разумеется. Он сказал мне всего несколько слов, но как в тему! Как деликатно он показал, что я не вполне права!
- И вы с ним согласились?
- А что еще мне оставалось делать? Он сам подсказал мне своей фразой, где именно я ошиблась – и дал возможность исправиться…
- У него, насколько я могла понять, весьма приятный голос?
Принцесса мучительно покраснела.
- Мне нравится…
- Манеры мягкие и привлекательные?
- Конечно, он же светский человек и знает свое место в обществе. Мы вспоминали собрания у маркизы Рамбуйе…
- Он знаком с маркизой? – живо воскликнула Агнесса, продолжая ловко делать свое дело. Поскольку как раз в этот момент она расшнуровывала корсаж платья, то поневоле чувствовала, насколько сильно бьется сердечко Анны-Женевьевы.
- Раньше он постоянно у нее бывал, и маркиза ему благоволила…
- Так значит, вы были знакомы раньше?
- Немного… - принцесса опустила глаза. И ее щеки вновь залила краска. – Тогда я была еще совсем девочкой… Потом мы встречались еще раз…
- Какое благородство в чертах лица, в осанке! – подлила масла в огонь Агнесса. – Ах, сударыня, мне и самой он пришелся по вкусу. Вы же знаете, что я разбираюсь в людях достаточно хорошо, и ни разу еще не ошибалась.
- Знаю… и рада, что мы с тобой сошлись во мнениях! – с нескрываемой радостью призналась Анна-Женевьева, нежно сжимая руки своей наперсницы. – Ах, Агнесса… Я сошла с ума…
- Еще бы! – одобрила камеристка. И томно вздохнула. – Какой мужчина! Но мне показалось, у него несколько бледное лицо…
- Мне так не показалось…
- И мне сказали, что он сторонится женщин…
- Еще бы! – теперь вздохнула принцесса: горько и тяжело.
Агнесса смотрела на нее с участием.
- Не беда. Посмотрите на себя в зеркало: вы так прекрасны, что он не устоит.
- Я не могу… меня мучает совесть…
- Совесть вас должна мучить лишь потому, что вы сейчас не рядом с ним.
- Агнесса, что ты говоришь! – покачала головой принцесса. – Нет-нет, я не имею права… я и так уже…
- Что с вами, сударыня? Почему вы так волнуетесь?
Анна-Женевьева замерла. Вздохнула еще раз. Опустила глаза. Помолчала.
- Я люблю его. И это грех.
- Почему? Больший грех – достаться нелюбимому, человеку, который будет пренебрегать вами! – горячо сказала Агнесса. – Не теряйте время! Графиня будет неделю прикована в постели! Поверьте мне – при всем ее желании она не сможет вас контролировать! И этой нахалке Полетте – тоже. Завтра с утра посмотрите на него еще раз и убедитесь в том, что лучшего вам не найти! Поверьте мне, он вас ничем не оскорбит и никогда не воспользуется вашей слабостью в своих интересах! Я-то знаю мужчин! Не рассчитывайте на долгий роман с графом, но здесь…
Анна-Женевьева вдруг вскинула на камеристку взгляд, полный искреннего недоумения.
- Граф? Агнесса, милая, ты о ком?!
- О нашем хозяине и вашем родственнике! О графе де Ла Фере, о ком же еще?!
Принцесса всплеснула руками и расхохоталась, чем повергла служанку в неподдельное изумление.
- Так ты не заметила…
- Что еще я должна была заметить?
- Мы гуляли втроем…
- Вы хотите сказать, что с вами был кто-то, кто сослужил графу такую плохую службу и отвлек ваше внимание? Заклинаю вас всем святым: обратите свой взор на достойного!
- Но тот… о ком я говорила… он тоже… достойный человек! Граф – родственник мне. И я не буду нарушать его покой. Я полюбила его – что правда, то правда… но как брата.
- Господина герцога Энгиенского вы любите всем сердцем! – съехидничала Агнесса.
- О, граф совсем не похож на моего Анри! – воскликнула Анна-Женевьева. – Анри – сущий мальчишка, граф – взрослый мужчина… Как бы я хотела, чтобы он был в свите Анри и влиял на него! У графа есть, чему поучиться.
- Не понимаю вас! Совсем не понимаю! Будь я на вашем месте…
- Будь на своем месте, милая, и не говори ерунду! – резко оборвала ее принцесса. – Все. Ты свободна. Я желаю лечь. Честно говоря, я так устала от этой поездки, что с удовольствием спокойно отдохну в удобной постели…
Агнесса фыркнула весьма непочтительно, привычно поклонилась и удалилась, искренне недоумевая: почему ее госпожа почтила господина графа лишь «сестринской любовью»? Разве он не достоин большего?..
На следующий день Агнесса получила ответ хотя бы на часть своих вопросов. Господин граф после завтрака самым учтивым тоном сослался на занятость домашними делами. Это могло означать две совершенно противоположных по значению вещи: первая заключалась в том, что господин граф в самом деле не хотел нарушать порядок дневных забот, заведенный в его поместье – значит, он был совершенно не очарован своей гостьей, и вполне разделял «сестринское чувство», которое питала к нему принцесса. Но этому маленькому инциденту можно было дать и более благоприятное толкование: Анна-Женевьева произвела должное впечатление, и граф боится показать явно свои чувства. Свои мысли на эту тему камеристка высказать не успела: госпожа послала ее осведомиться у друга графа, аббата д`Эрбле, не может ли тот составить компанию принцессе в верховой прогулке по окрестностям.
Агнесса, уловив явное волнение в голосе госпожи, помчалась исполнять поручение со всей возможной скоростью.
Искомое лицо обнаружилось на площадке для выездки – сидящее верхом на превосходной гнедой кобыле андалузской породы. Агнесса нипочем бы не подумала, что этот человек может быть священником, но управляющий графа, господин Гримо, не оставил никаких сомнений на сей счет.
- Это – аббат? – спросила Агнесса.
Управляющий, отличавшийся редкой немногословностью, утвердительно кивнул.
В то время аббатами именовали не только лиц духовного звания, но и людей вполне светских – получавших доход с одного аббатства.
- Священник? – уточнила девушка.
Гримо кивнул еще раз.
Очаровательно. Священник, одетый в светское платье, держащийся в седле с грацией опытного кавалериста. Кобылка, на которой он сидел, явно обладала весьма непростым норовом, но, сдерживаемая умелой рукой, она лишь всхрапывала и нетерпеливо перебирала ногами, просясь в галоп.
- Спокойно, Клелия, спокойно. Умница. Умница моя…
- Господин аббат! – окликнула Агнесса. И подала для убедительности знак рукой. – Господин аббат, ее высочество велели спросить у вас…
Мужчина мигом спешился, бросил поводья стоявшему рядом конюху и подошел к ограде с поспешностью, доказывающей, что он оценил появление посланницы по достоинству.
- Я вас слушаю, сударыня?
Ну, конечно. У такого господина, как граф де Ла Фер, и друзья должны были быть ему под стать.
Тоже красавец – но совсем другого рода. Очень тонкие, правильные черты лица – просто даже не верится, что это лицо живого человека, а не мраморная статуя и не фреска на стене. Лицо без возраста – кожа нежная и гладкая, как у молоденького мальчишки, но в то же время вокруг глаз наметились еле заметными линиями предательские морщинки. Глаза – огромные, ярко-синие, в обрамлении длинных, стрелами ресниц. Эти девичьи кокетливые, шелковистые ресницы придавали взгляду мягкость, когда были чуть опущены, и невероятную выразительность, когда аббат удосуживался посмотреть прямо на своего собеседника. По вкусу Агнессы, так лучше бы он прямо не смотрел: синева этих глаз была столь ясной, что казалась почти неестественной, раздражала. К тому же и выражение их было холодным, спокойным и чуть насмешливым.
Именно сочетание абсолютного спокойствия с легкой иронией моментально заставило Агнессу потерять всю обычную бойкость. Девушка испуганно присела в поклоне и сказала почти робким голоском:
- Ее высочество велела спросить у вас, не составите ли вы ей компанию в прогулке верхом? Господин граф сейчас занят, а день уж больно хороший…
На краткое мгновение выражение ледяного спокойствия и какой-то неземной отрешенности покинуло лицо аббата. Глаза вспыхнули и приобрели лучистость, точеные ноздри нервно вздрогнули, тонко очерченные губы тронула еле заметная улыбка – улыбка человека, который не смеет поверить своему неожиданному счастью и готов запеть от радости, но слишком привык держать себя в руках, чтобы дать прорваться наружу даже очень сильному чувству.
- Передайте ее высочеству, что я жду ее у крыльца через четверть часа. Этого времени будет достаточно, чтобы она успела переодеться для прогулки?
Голос у него был негромким, но с очень четкой артикуляцией. И весьма приятного тембра.
Агнесса вновь поклонилась.
Аббат ответил легким поклоном. И направился к своей Клелии. Лошадь и всадник удивительно гармонировали друг с другом: оба – породистые, легкие, изящные. Только лошадь не стеснялась своего нрава, а всадник тщательно скрывал его. Но и в нем чувствовалась та же горячая, неукротимая сила.
Агнесса подобрала юбки и помчалась назад.
Ох, хорош… Теперь она вполне понимала нежные чувства хозяйки. Но понимала и то, что в этом случае Анна-Женевьева сильно рисковала. Такой красавчик со спокойным лицом и неожиданно вспыхивающими огнем глазами сам кого хочешь заставит свести с ума. Слишком опасно с такими связываться. Это все равно что… ну… да вон хоть ее, Агнессу Дебо, посадить верхом на гнедую любимицу аббата. Опытной руке такая лошадь подчинится, а неопытного всадника сделает заложником своего характера. Агнесса знала, что она – опытная всадница. А вот на эту Клелию все равно поостереглась бы залезать. Такая Клелия возьмет с места в галоп – мало не покажется.
Что уж говорить про принцессу, которая, хоть и была отличной наездницей, да вот в отношениях с мужчинами никакого опыта не имела…
Однако, когда аббат подвел к крыльцу и лошадь для ее высочества, Агнесса чуть успокоилась. Яркая, тонкая красота господина д`Эрбле была замечена камеристкой мадемуазель де Бурбон, но разум ей не затмила ничуть. Агнесса наблюдала за тем, как ее высочество спустилась со ступенек, легко ударяя хлыстиком себе по юбке. Как заалели щеки девушки, как она растерянно огляделась по сторонам, точно не веря, что они поедут вдвоем, без сопровождения кого-либо еще. Как изящный, хрупкий с виду аббат без особого напряжения поднял ее высочество на руки и посадил в седло. Как осторожно и деликатно при этом он действовал, чтобы ни одним неудачным движением не оскорбить достоинство и честь молодой девушки. Как ручки принцессы на секунду дольше, чем положено правилами приличия, задержались на плечах ее красавца-конюшего. И как стремительно румянец залил и лицо аббата, как выразительно он прикусил нижнюю губу, когда ладошка мадемуазель де Бурбон как бы невзначай задела его локоны.
Мимоходом отметим то, чего не могла заметить Агнесса – тщательнейшим образом завитые локоны. За одну ночь добыть щипцы в доме, где никто ими не пользовался, было практически невозможно, но аббат сумел это сделать, и даже нашел добрую душу, которая, оказывается, имела неплохие навыки в деле укладки волос – Клод Шарло до своего замужества служила камеристкой у маркизы де Лавальер.
Лишь убедившись в том, что ее высочество сидит в седле удобно и надежно, и проверив, хорошо ли подтянуты стремена, аббат позволил себе взлететь в седло.
И два всадника удалились по центральной аллее к воротам.
Клод Шарло, вышедшая на улицу с корзинкой белья, приставила ладонь к глазам, чтобы солнце не мешало смотреть вслед удаляющейся паре. И по своей наивности и добросердечности высказала вслух то, о чем думала Агнесса:
- Не была бы она такой знатной, и не был бы он священником - так ведь лучше-то и не найти, а?..
…Разговор не клеился: как это обычно и бывает, когда людям есть, что сказать друг другу, но они старательно делают вид, что их вполне устраивает ничего не значащая болтовня на общие темы.
Погода. Общие знакомые. Жизнь в Париже. Немножко сплетен. И – упаси Господь! – ничего о самих себе. Между тем, именно эта тема более всего интересовала принцессу. А аббат, обычно не испытывавший ни тени смущения при общении с дамами, даже самыми высокопоставленными, точно язык проглотил, и ехал, чувствуя себя полным идиотом. Это он, которого мадам Рамбуйе так ценила за остроумие и изящный, чуть насмешливый, очень тонкий слог!
Впрочем, Анна-Женевьева не замечала ничего. Или у нее было достаточно деликатности, чтобы не показывать ему, что он нынче не в ударе.
Он злился сам на себя за то, что не может взять себя в руки и вышибить это неожиданно возникшее чувство и из головы, и из сердца. Он за последние годы настолько привык контролировать свои эмоции и поступки, что теперь не мог отвязаться от мысли, что ведет себя как последний дурак. Ему совершенно не следовало обращать так много внимания на эту девочку… ей двадцать два, она молода, она мало знает жизнь. В конце концов, она – чужая невеста и особа настолько знатного происхождения, что сама мысль о ее высоком сане должна была остудить любое желание свести более близкое знакомство с ней. Но все его благоразумие исчезало от одного ее присутствия рядом. От ее смеха, от ее голоса, от ее сияющего взгляда… Будь ему столько же лет, сколько и ей – он бы этим и удовольствовался, и потом бы вспоминал это опьянение с тихой благодарностью в сердце. С ним такое случалось не раз: знакомство, головокружительный флирт, совместные прогулки, пара невинных поцелуев, пара клятвенных заверений в вечной верности – и расставание. Потом – грусть и некая доля сожаления о несбывшемся романе: недолго, в высшей степени поэтично… Сейчас врать себе было бесполезно: не то ему хотелось получить от этой девушки с бирюзовыми глазами. Не романтичную игру. Нечто, куда более опасное.
А ей нужна была, кажется, именно романтичная игра. Она выходит замуж по необходимости… конечно, ей приятно, что пока рядом находится человек, которым она когда-то была немного увлечена…
Конечно, она не перейдет границы дозволенного.
Да он и сам провоцировать не будет…
- Вы меня не слушаете, шевалье?
- Нет-нет… я как раз думал над вашими словами, ваше высочество…
- Я вас утомила. Я вижу, не спорьте. Давайте поедем назад.
Ему кажется – или ей совсем не хочется возвращаться?
- Давайте доедем вон до того леска. Там прелестно, поверьте мне. Он примыкает к парку замка Лавальеров. Мы можем оставить лошадей и немного пройтись пешком.
Предложение встречено благосклонно.
И пытка – быть с ней рядом, но ничего не говорить, все держать внутри, молчать о том, что мучает, казаться спокойным и доброжелательным кавалером… священником…
Никогда еще в жизни он не ненавидел так сильно свою сутану. Даже если… если он не обманывает себя, и девушка в самом деле немного увлечена им… она такая набожная, так строго воспитана… конечно, его сан будет достаточной преградой.
И слава Богу… и слава всем святым…
Ему это не нужно, совсем не нужно…
… - Аббат, вы вспоминаете Тулузу?
- Да, конечно, ваше высочество… Стойте, я перейду первым, и подам вам руку.
Ненадежный мостик из двух дощечек через быстрый ручей… доски прогибаются. Нет, так не пойдет. Она замочит ноги.
Мадемуазель де Бурбон видит выражение его лица – и смеется.
- Но я хочу на ту сторону!
- Значит, я буду вашим Христофором!
- Ой, не надо! Я тяжелая!
О чем она? Она легкая как перышко… и волосы у нее пахнут фиалковой водой. Горьковато-нежный аромат, который так идет и к ее лицу, и к ее молодости…
Он отпускает ее на землю, отшучивается… не сметь переступать границу, не сметь… он – священник, она – чужая невеста… кузина короля к тому же…
- О чем мы говорили?
- Не помню… Ах, я спрашивала о Тулузе. Вы там бывали с тех пор?
- Нет, я жил в Италии. Мне пришлось уехать.
- Маркиз де Фоссо умер, вы знаете?
- Да, знаю. Потому вернулся без страха получить кинжал в спину. Знаю и то, что второй из братьев Фоссо тоже мертв.
- Я об этом не знала. Это грех, но я радуюсь тому, что их больше нет. Простите… и назначьте мне наказание.
- Я не имею на это никаких прав.
- Но вы же священник!
- Но не ваш духовник, чтобы советовать вам что-то. Признаться, я и сам тоже радуюсь тому, что у меня двумя опасными врагами меньше.
Она останавливается. Смотрит на него так, что стыдно отвести глаза. Нужно смотреть на нее в ответ…
Господи, будь у нее побольше житейского опыта, она бы тотчас поняла, что может вить из него веревки!
- А остальные?
Он заставляет себя улыбнуться.
- С остальными придется разбираться.
Зато она остается серьезной. Лицо светится волнением.
- Я могу помочь вам. Вам ведь нужно получить место, желательно в парижской епархии. Матушка помнит вас, у вас наверняка отличные рекомендации… Отец сам говорил неоднократно, что после замужества я должна буду сменить духовного отца. И я уверена, что лучше вас кандидатуры не будет…
- Ваше высочество!
- Не перечьте мне, аббат. Я так хочу… Я буду уговаривать вас до тех пор, пока вы не согласитесь.
- А если меня не придется уговаривать? – не подумав, выпаливает он. И замирает, когда осознает свою ошибку.
Она опускает глаза.
- Вы хотите сказать… что вы даете согласие?
- Боюсь, что даю… Но этого недостаточно…
- Остальные согласятся… дядя любит меня безумно!
Ну да… дядя… парижский архиепископ… как все мило…
- Право, вы уговорите кого угодно на что угодно!
Анна-Женевьева опять смеется. Глаза сверкают от радости.
А потом…
Потом она ударяет его веером по локтю и убегает по дорожке. Вовремя. Еще бы мгновение – и он не сдержался бы. Обнял бы… и сделал все, чтобы она даже не захотела вырываться…
- Я снова про Тулузу… вы знаете, что с Терезой? Она не раз говорила о вас.
- Знаю. Тереза вернулась в Испанию. Король простил ее отца.
- Она вышла замуж?
- Нет еще… но наверняка это случится.
Мадемуазель де Бурбон вздохнула.
- Надеюсь, ей повезет больше, чем мне. Простите меня, аббат. Вы мой друг, и я уверена в том, что могу быть с вами откровенной.
- Можете. Я ценю вашу искренность… и понимаю ее причины.
Она грустнеет.
- Не думайте о будущем. Давайте вспоминать прошлое. Помните, какой чудесный сад был в монастыре?
- Конечно, помню! И мечтала бы вновь побывать там. А еще я вспоминаю те сказочные истории, которые Тереза пересказывала нам с Денизой. Она говорила, что это вы ей рассказывали, когда увозили ее из Испании.
- Вы говорите с таким видом, словно желаете, чтобы и вам я тоже рассказывал сказки.
- А если вы угадали? – спросила принцесса с самым невинным видом. И заговорщически подмигнула.
- Взрослым девушкам неинтересны детские сказки…
- Ну… вы расскажите такую, чтобы была по возрасту мне…
- Про любовь? – грустно улыбнулся аббат.
- Про любовь, конечно!
- Девочки любят слушать сказки про принцесс. Вы сами – принцесса, наяву, а не в сказке. Вам тоже рассказывать про принцессу?
- Конечно, про принцессу! Это же сказочная принцесса…
***
Сочиняли они вместе, сидя рядом на траве. Было тепло, земля успела прогреться.
- И принцессу отдали на съедение дракону?
- А что еще им оставалось делать? – вздохнул аббат. – Отдали…
Девушка вздохнула. И положила свою ладошку на его руку. Сама. Ну, что тут было делать…
- Продолжайте дальше. Пожалуйста…
- С принцессы сняли ее нарядное платье и одели в рубище – вроде тех, в каких ходили последние нищие в королевстве. Расплели ее чудесные белокурые волосы. И приковали к скале тяжелыми железными цепями…
Ее пальчики сильнее сжали его ладонь.
- Стражники ушли. Принцесса осталась одна. Она видела, как солнце медленно опускается за лес. У нее уже не было сил плакать, не было сил сопротивляться. Она просто стояла и ждала, когда из пещеры появится дракон… Но как раз тогда, когда солнце коснулось лучами вершин самых высоких елей, из-за деревьев вышел…
- Прекрасный принц?
- Нет, сударыня. Простой охотник.
- Я так и знала! Но он был молод и красив?
- Он был… да, пожалуй, молод и красив, если вам так угодно!
К этому моменту пальцы мадемуазель де Бурбон уже окончательно были переплетены с пальцами аббата. И вообще мизансцена весьма напоминала ту, что однажды, больше пятнадцати лет тому назад, застал в неком парижском доме на улице Пайен некий офицер, ревниво наблюдавший за тем, как молоденький семинарист регулярно читает переложенные стихами «Жития святых» хозяйке этого дома.
Голова мадемуазель де Бурбон была склонена на плечо аббату, оба сидели в опасной близости друг к другу. И сочиняли сказку о любви, потому что в реальности говорить о ней не могли, не смели. Ни он, ни она…
И как в тот памятный для шевалье д`Эрбле вечер, изменивший всю его жизнь, им неожиданно помешали.
На поляну вылетела лошадь: вся в пене. Она пробежала мимо аббата и его спутницы, не причинив ни малейшего вреда.
Аббат вскочил, помог подняться принцессе. Лошадь вряд ли сумеет рассказать кому-то о том, что увидела, но за лошадью могут появиться люди.
Люди появились. Маркиз де Лавальер собственной персоной – на белой кобыле.
- Эй, сударь! И вы, сударыня! Вы не видели здесь лошади, на которой сидел господин выше меня ростом, в роскошном красном камзоле?
- Нет, не видели! – честно ответил аббат. И потянул свою спутницу прочь, крайне раздосадованный тем, что сказку так грубо прервали.
Утешение у него было одно: принцесса тоже была раздосадована, да так, что не умела этого скрыть.
После возвращения в поместье сказку продолжить не удалось: при посторонних это было делать совершенно немыслимо. Посторонними же стали все, включая хозяина. Разумеется, граф был сама учтивость и любезность. Он сам встретил возвращающихся с прогулки гостей на крыльце, помог даме спешиться и предложил ей руку. Принцесса усилием воли заставила себя улыбнуться и поблагодарить милого родственника за проявленную заботу.
Арамис кинул быстрый взгляд на друга: нет, графом руководило именно чувство долга. Разумеется, высокой гостье следовало оказывать внимание.
Аббат же сам отвел лошадей в конюшню. Он не без оснований боялся, что по его лицу сейчас можно читать, как по раскрытой книге, и хотел несколько успокоиться. Оказывать знаки внимания молодой девушке – это одно. Совсем другое – рассказывать этой девушке сказки про принцесс и драконов, при этом нежно сжимая ее руку и пьянея от ее взглядов…
До обеда оставалось около получаса. Проводив принцессу до отведенной ей комнаты, Атос прошел к другу. И застал того перед зеркалом. Арамис, правда, успел придать своему лицу самое спокойное выражение. Но сделал он это не слишком быстро. Атос заметил, что шевалье взволнован.
- У вас все в порядке, мой друг? – спокойно осведомился Атос.
- Вполне! – кивнул Арамис, прилагая все усилия к тому, чтобы говорить таким же спокойным тоном.
- Мне показалось, что вы несколько взволнованны…
- Ерунда. Ее высочество попросила сопроводить ее на прогулке. Мы проехались почти до замка Лавальер. И там ее высочество немного напугал маркиз. Вылетел из кустов совершенно неожиданно: весь в белом, на белой кобыле. И, кажется, изрядно пьяный…
Атос задумался. Потом кивнул и покачал головой:
- У маркиза полон дом гостей. У госпожи де Лавальер – именины. К тому же маркиз около года назад наконец-то получил здоровую дочку, наследницу титула и состояния. Девочку долго никому не показывали – боялись непонятно чего. Ну вот – показали. Вы разговаривали с маркизом?
- Он меня даже не узнал. Ему было не до того: видимо, они тоже выехали на прогулку, и по пути потеряли кого-то из своих собутыльников. Мимо нас проскакала лошадь без седока.
- Не ездите туда сами и не отпускайте ее высочество! – с неожиданной тревогой в голосе произнес Атос. – Маркиз, в сущности, милый человек, но опьянение – не лучший советчик. Ее высочество не может не обратить на себя внимание мужчин… Вы понимаете, о чем я?
- Вполне, и разделяю ваше мнение!
Разговаривая, аббат переодевался к обеду.
- Арамис, - улыбнулся граф, - я не узнаю вас. Ко мне явился аскет, который уверял меня, что потерял вкус к жизни. Стоило появиться в округе хотя бы одной хорошенькой женщине – и вы уже выбираете кружева и украшения с такой тщательностью, словно собрались на придворный прием!
Арамис вновь заставил себя улыбнуться как можно более непринужденно.
- Граф, а я не узнаю вас. Обедать за одним столом с такой особой, как мадемуазель де Бурбон – огромная честь для меня. И я убежден, что мы оба должны показать, что в провинции могут принимать особ королевской крови так, как это подобает по всем правилам. Вы не поддерживаете меня?
- Почему же? Вы не заметили, что я тоже в парадном камзоле?
Парадный камзол был лилового цвета, почти без украшений – только вырезы на рукавах отделаны мелким жемчугом, и вдоль застежки пущена искусная вышивка серебряной нитью. Торжественность наряду придавал роскошный воротник из великолепного кружева и не менее роскошные манжеты.
Обед прошел в непринужденной обстановке.
Принцесса непрерывно улыбалась и осыпала любезностями графа. Собственно, она только с графом и разговаривала, не обращая на аббата почти никакого внимания.
Спокойное лицо Атоса действовало на Арамиса как ушат ледяной воды, вылитый за шиворот. Его ноги робко касалась ножка мадемуазель де Бурбон, и одно это обстоятельство сводило аббата с ума, но… флиртовать при Атосе он никогда бы не посмел. Приходилось сосредотачивать свое внимание на еде.
Есть не хотелось. Но приходилось, ибо разговор как раз и шел о местных сортах сыра и винограда. Принцесса подробно расспрашивала Атоса, Атос не менее обстоятельно отвечал молодой девушке. Оба при этом отдавали должное обеду.
Прислуживал за столом Гримо. На другого слугу аббат бы и внимания не обратил, но Гримо…
Вот так, под прицелом двух пар внимательных, все замечающих глаз, аббат и просидел в течение часа. Он произнес не более десятка слов.
Аббат хотел было предложить всем совместную прогулку по парку, но тут Атос, откладывая в сторону салфетку, сказал самым любезным тоном:
- Ваше высочество, не желаете ли вы навестить вашу спутницу? Ей стало лучше… Уделите ей некоторое время. Аббат, я сейчас вернусь. Подождите меня здесь, пожалуйста…
Это было жестоко. Принцесса нахмурила брови, но тотчас подобающим ситуации тоном сказала:
- Конечно. Бедная графиня! Как она страдает! А я, эгоистка, совсем про нее позабыла! Это непростительно с моей стороны! Спасибо вам, граф, за напоминание. Конечно, я сейчас схожу к ней…
Атос помог девушке выйти из-за стола и с прежней почтительностью сопроводил до комнаты мадам де Коломьер. Сам он вернулся в столовую не позже, чем через пять минут.
Арамис сидел, теребя край салфетки.
- Вы сами знаете, что я не мастер развлекать молоденьких девушек, Арамис! – начал Атос. – Врач, который был здесь сегодня, говорит, что мадам де Коломьер не сможет покинуть постель раньше, чем через пять дней…
- Пять дней! – Арамис едва удержался, чтобы не вскрикнуть от радости. Но тотчас как можно более естественным голосом продолжил. – Но разве вы только что не сказали что ей, бедняжке, несколько лучше?
Атос вздохнул.
- Ей лучше, правда. Но не настолько, чтобы считать ее здоровой. Более того, она страдает и сейчас. Подагра – коварная болезнь, которая изматывает неимоверно. Я знаю, что говорю. Мой родственник, который оставил мне это имение, страдал подагрой. Да и кардинал Ришелье, насколько мне известно…
- Скажите лучше – известно всем! Да, его высокопреосвященство страдает подагрой… Мой друг, скажите честно: я начал вас стеснять своим присутствием здесь? Неожиданные гости… то есть гостьи… дамские капризы…
- Мне стыдно, что я поневоле начал уделять вам мало внимания!
Арамис отвернулся к окну, чтобы Атос не увидел краски, густо залившей его щеки.
- Граф, поверьте – я вполне доволен всем! Здесь чудесно, я отдыхаю от суеты и потрясений. Местный воздух целителен для меня. К тому же вечером…
- Вечером мы можем побеседовать в библиотеке, как обычно, не так ли?
- Буду очень рад. Но мы, кажется, отвлеклись от темы, которая вас волнует?
Атос вздохнул снова.
- Арамис, я хотел посоветоваться с вами. Стоны больной – не лучшие звуки для ушей молодой девушки. Сидеть в четырех стенах ее высочеству тоже не стоит. Но я, милый мой друг, стал домоседом. Я давно забыл, что интересует молодых девушек. Я боюсь показаться ей суровым и строгим. Суровости и строгости ей еще хватит…
- Как и пренебрежения со стороны мужа! – не выдержал Арамис.
- Вы думаете? – Атос пристально посмотрел на друга. Арамис собрал все свои силы – но взгляд этот выдержал.

0

27

- Конечно! Неужели вы не поняли, что ее выдают замуж против ее воли, за человека, который вдвое ее старше, и к тому же открыто состоит в любовниках у мадам де Монбазон! Атос, поверьте мне: я повидал множество разных браков, которые совершались с чисто практической точки зрения, без всяких там чувств. Но это – уже почти преступление!
Атос вздохнул еще раз.
- Арамис, но и браки по любви часто не приносят никакого счастья. Мне странно слышать такое возмущение в вашем голосе. Вы вполне здравомыслящий человек, и прекрасно понимаете, что чувства, увы, не главное. Брак по родительскому расчету – самый крепкий. Разве не это вы обязаны внушать своим прихожанам? Так что же вы горячитесь? Этот брак не принесет ее высочеству особого счастья. Но и бесчестья не доставит.
- Герцог – трус, подлец и лгун! Вам ли, Атос, не знать этого? Вспомните для примера историю, которая в полной мере раскрывает характер этого человека: когда его воспитатель был убит шальной пулей, герцог не побрезговал потратить время на то, чтобы самым тщательным образом обыскать его карманы! Если в семнадцать лет он имел такие замечательные задатки, как же они развились за тридцать с лишним лет!
Атос неодобрительно покачал головой.
- Арамис, Арамис!
Аббат понял, что проявляет излишнюю горячность, которая вот-вот выдаст его.
- Я ничуть не протестую! Но все же стоит понимать, что разница в возрасте слишком велика…
- Вы полагаете, что кандидатура герцога де Бофора была бы более предпочтительна?
- Я полагаю, - Арамис выдавил из себя улыбку, - что кандидатура герцога де Бофора не устроит никого.
- Вот и сравнивайте, друг мой. Все познается в сравнении. Сколько проблем породил бы подобный брак. Лонгвиль хотя бы не будет носиться по Парижу в весьма сомнительной компании, срывая плащи с прохожих, как подвыпивший школяр. Лонгвиль осторожен, и это – великая добродетель в наше время. У него есть союзники, но нет видимых врагов. К тому же он, в отличие от Бофора, весьма состоятелен… У ее высочества – ангельский характер. Вы в некоторой степени поэт, Арамис, я понимаю ваше возмущение. Но что же поделать? Не она первая, не она последняя…
Аббат старательно смотрел в окно и сжимал пальцы под кружевными манжетами так, что рисковал переломать себе все косточки.
- По нескольким фразам ее высочества я сделал вывод, что ей сейчас более всего хочется находиться на свежем воздухе и без назойливой опеки. Я рад беседовать с ней; ее высочество умна и деликатна – редкость для девушки ее возраста и положения. Но у меня масса дел, которые нельзя оставлять без внимания… кроме того…
Граф слегка запнулся. Арамис поспешил ему на помощь:
- Кроме того, вы не слишком любите женское общество... и я вас понимаю. Короче, не стоит более поднимать эту тему. Итак?..
- Вам самому нужен отдых, но если я все же попрошу вас помочь мне развлекать нашу гостью? Говорю «нашу» намеренно, ибо вы в моем поместье не гость, а член семьи.
Арамис, ожидавший развития разговора в неприятном для себя русле, вздохнул с облегчением.
- Конечно, граф! Тем более, что и мне есть, о чем поговорить с ее высочеством. У нас масса общих знакомых. Кроме того… есть некая услуга, которую она мне оказала, и которую я никогда не забуду.
- Какая же, Арамис?
Аббат улыбнулся.
- Услуга из тех, что быстро порождают благодарность, и даже более того. Эта девушка спасла мне жизнь.
Граф удивленно вскинул брови.
- Каким образом?
- Она не дала мне истечь кровью, когда я валялся в склепе с проломленной головой.
- Что ее высочество делала в склепе?
- Ничего особенного. Детская доверчивость, помноженная на женское любопытство. В компании двух искателей приключений – вполне благоразумных и честных молодых людей, должен уточнить! – решилась посетить могилу одного не канонизированного святого, который до этого заинтересовал и меня… Словом, граф, вы понимаете, что хотя бы по этой причине общество этой девушки мне приятно. Я уже не говорю о том, что она умна, прекрасно образованна и читает Гомера в подлиннике. К тому же мы много говорили сегодня о литературе… я восхищен тем, насколько тонко она чувствует некоторые вещи.
Атос одобрительно кивнул головой.
- Прекрасно. Ее поступок делает ей честь. Теперь я все отлично понимаю. Воспоминания такого рода заставляют вас испытывать к ней почти братские чувства и оправдывают вашу горячность. Конечно, вы желаете ей лучшей доли и самого прекрасного жениха.
Арамис опустил голову.
- Да, конечно! – глухо сказал он.
Распространяться на тему того, чего он желает на самом деле, он совершенно не собирался. Довольно того, что Атос заметил его волнение – но очень удачно приписал его совершенно другой причине. Вполне пристойной и объясняющей решительно все.
***
Перед вечерней прогулкой по саду аббат выдержал еще одно испытание.
Разумеется, страдающая Бланш де Коломьер прослышала о том, что в доме находится еще один мужчина. Это обстоятельство встревожило ее, и графиня устроила престрогий допрос своей подопечной.
Принцесса скрывала свое волнение под маской легкого раздражения, и так строила свои ответы, чтобы графиня поняла: ее высочеству скучно; господин граф мил, но вечно занят; у господина графа гостит его друг – парижский знакомый принцессы Конде, аббат д`Эрбле, священник-иезуит; поскольку господин граф постоянно занят делами, она совершила пару прогулок в обществе аббата. Аббат умен и скромен, его общество не раздражает ее высочество. Напротив: своим красноречием он возбуждает в ней смирение и благочестивые чувства.
Ни смирению, ни благочестию девушки графиня не верила. Потому изъявила желание немедленно лично встретиться с аббатом и также поговорить с ним.
Трепеща от нахлынувших чувств, принцесса позвала Агнессу и распорядилась, чтобы та нашла аббата.
Агнесса метнулась исполнять приказание.
Аббат явился в сопровождении графа через десять минут. Анна-Женевьева едва не прикусила язык от восторга.
Граф был безупречно серьезен и участлив. Он ввел в комнату больной строгого, неулыбчивого священника с тонким, аскетически отрешенным от всякой земной суеты лицом.
Графиня, дама образованная и изо всех сил поддерживавшая репутацию благочестивой вдовы, приподнялась на подушках и заговорила с аббатом по-латыни.
Аббат отвечал со спокойной доброжелательностью – негромким, мелодичным голосом.
Атос улыбался. Анна-Женевьева тихо фыркала в кулачок: после того, как она видела этого строгого священника гарцующим верхом и сочиняющим сказки, было трудно не понять, что вся его строгость – напускная. Но на графиню эта игра производила должное впечатление.
Мадам Бланш кисло улыбнулась и перешла на французский язык. Это можно было расценить как милость.
- Кажется, у вас хорошее образование, аббат…
- Сносное, мадам. По ряду причин мне не удалось закончить парижскую семинарию, но я нагнал свое позже. Я заканчивал иезуитскую коллегию в Нанси, затем – университет Алькала. Только что вернулся из Италии, где также три года посвятил занятиям богословием и философией.
Кислая улыбка переросла в благосклонную.
Аббат позволил себе улыбнуться в ответ, и продолжил беседу.
Мадемуазель де Бурбон смотрела на них во все глаза: это было невероятно! Графиня жеманилась как записная кокетка, поправляла волосы и беспрестанно улыбалась. Кажется, она и о болезни забыла.
Зато болезнь не забыла о графине и напомнила о себе довольно ощутимой болью в ногах.
- Ах, аббат, я так страдаю! – пожаловалась мадам Бланш, падая на подушки.
Анна-Женевьева переглянулась с графом.
Граф так же, как и она, с трудом сохранял благовоспитанное спокойствие, которое пристало ситуации. Господину де Ла Феру очень хотелось рассмеяться…
***
- Кажется, вы покорили сердце графини, аббат. Она сама отправила нас прогуляться. И сказала вам: «Бедненький, вы такой бледный!». Это просто удивительно!
- Поверьте мне, сударыня – я вовсе не бледный. Как раз сейчас у меня неестественно яркий оттенок кожи. Обычно я не уступаю в бледности графу де Ла Феру.
- Вы, помнится, говорили, что служили вместе? Где?
- В роте господина де Тревиля! – Арамис поклонился.
Они гуляли по саду, примыкающему к дому, выбирая самые дальние дорожки.
- Вы были мушкетером?
И нежные пальчики ее высочества крепче сжали пальцы аббата.
- Да, ваше высочество.
Воздух был наполнен ароматом молодой листвы и ландышей. Весна все больше вступала в свои права. От дома доносились веселые голоса слуг: граф позволил им отдохнуть субботним вечером. Но здесь, в саду, словно существовал иной мир, где не было других людей.
- Вы обещали рассказать…
- С вашего позволения – не сейчас.
Девушка вздохнула.
- Хорошо. Но дайте слово, что расскажете…
- Не сомневайтесь.
Они опять с трудом говорили – только короткими фразами, только на ничего не значащие темы.
- Аббат…
- Ваше высочество, можно попросить вас о милости?
- Конечно.
- Называйте меня «шевалье» - пусть я и в сутане. Мне будет приятно.
- Хорошо… шевалье… Шевалье, мы с вами так и не придумали, чем закончится сказка про принцессу и дракона.
- Нам помешали. Но если вам будет угодно, я продолжу.
- Мне будет угодно… Вон скамейка – присядем, я немного устала…
Конечно. Они гуляют второй час. Из аллеи в аллею, мимо пруда, мимо дома, мимо фонтана…
- На чем мы остановились, ваше высочество?
- На том, что из леса вышел мужчина, одетый как простой охотник. Он был молод и хорош собой.
- И принцесса попросила его помочь ей…
- Нет… - тихо ответила девушка, уставившись на носки своих туфелек. – Принцесса сначала влюбилась в него. Принцессы редко просят помощи у тех, кому не доверяют…
- Ваше высочество… похоже, вы знаете, что было дальше, лучше, чем я.
- Не знаю… потому что не знаю, полюбил ли принцессу охотник.
Аббат сделал над собой усилие.
- Конечно, полюбил. Ее нельзя было не полюбить…
- Но она была бедно одета…
- Красота и молодость не нуждаются в богатом наряде…
- У нее были распущены волосы…
- Волосы у нее были чудесные…
- Она была босиком, как нищенка…
- И охотник увидел, какие маленькие у нее ножки.
- И он решил…
- Что ни за что на свете не отдаст ее на съедение дракону.
- Но солнце садилось…
- И времени оставалось все меньше…
- Тогда почему охотник медлил?
- Он не мог оторвать глаз от ее лица. И не забывайте – он ведь не знал, любит ли она его. Не смел даже думать об этом.
- Почему?
Принцесса подняла взгляд. Волшебно мерцающие бирюзовые глаза. Ее рука судорожно сжала пальцы аббата.
- Потому что такие девушки одаривают своей любовью не всякого.
Повисла пауза.
- Наклонитесь ко мне, шевалье… Чтобы он не сомневался, принцесса сделала вот так…
Горячее, взволнованное дыхание опалило губы аббата.
Она его поцеловала.
И замерла, как ребенок, который ожидает наказания. Бледная, еле дышащая, почти на грани обморока.
Шевалье осторожно привлек ее к себе - и ответил тем же...
- Ах, уже темнеет! Нас сейчас потеряют… Рене, отпустите… будьте хоть немного благоразумны… Пора вернуться.
Девушка ослабевшей рукой попыталась поправить слегка растрепавшиеся волосы.
- Не так…
Аббат быстро помог ей водворить нитки жемчуга, скреплявшие прическу, на положенные места.
- Сделаем еще один круг…
- О, да! Я боюсь, что господин граф все поймет. И мадам Бланш…
- Не бойтесь ничего, доверьтесь мне. Только что вы были такой смелой, что привели меня в изумление…
Ее высочество покраснела так, что это было видно даже в сумерках.
- Я должна пожалеть об этом? – спросила она, для полной уверенности поправляя и колье на шее. Аббат с деланным негодованием расширил глаза:
- Вы сами решаете, ваше высочество, о чем жалеть, а о чем – нет! Одно ваше слово, и я…
Девушка провела кончиками пальцев по плечу своего спутника, словно снимая несуществующую пылинку. Затем прижала указательный палец к губам аббата, призывая его замолчать. Покачала головой с неподражаемой грацией.
- Поцелуйте еще… - томным шепотом попросила она. И медленно прикрыла глаза.
Рене тихо рассмеялся.
- Теперь я призываю вас быть благоразумной. Мы уже полчаса не появляемся под окнами дома. Извольте опереться на мою руку, и выслушать нравоучение. Я произнесу его лишь для того, чтобы ваше личико приобрело выражение, приличествующее ситуации. Сейчас оно, увы, слишком счастливое. Из чего я делаю вывод, что вы все же не жалеете…
Ее высочество посмотрела на аббата тем особенным, сияющим взглядом, какой бывает только у женщин, которые влюблены и счастливы.
- Боже мой, не говорите глупости! – прошептала она.
Аббат вздохнул и помог ей подняться. Вовремя: на дорожке показался граф де Ла Фер.
Он застал своих гостей спорящими на богословские темы. Ее высочество с жаром цитировала труды Фомы Аквинского и, казалось, не сразу заметила появление хозяина поместья. Аббат, строго поджав губы, чертил на дорожке какие-то фигуры.
Атос некоторое время не решался прервать разговор, давая девушке время закончить свой тезис.
- Ну, разве я не права? – спросила ее высочество. Щеки девушки раскраснелись от возбуждения, глаза сияли. Она подняла голову и радостно воскликнула. – Сударь, рассудите нас! Мы уже битый час спорим, и не можем придти к соглашению. А все потому, что аббат придерживается позиций Святого Августина…
Граф еле заметно улыбнулся и устремил на Арамиса взгляд, не лишенный легкой доли иронии. Видимо, споры на тему Блаженного Августина - любимое занятие его друга. Помнится, причина, приведшая Арамиса к той самой, памятной дуэли с д`Артаньяном, тоже была в разном толковании отрывков из трудов почтенного богослова…
Ужин был примечателен тем, что графу надоело молчать. Был один из тех редких, но оттого драгоценных моментов, когда немногословного Атоса точно подменяли, и он становился великолепным, остроумным рассказчиком, душой компании. Ее высочество хохотала, заливаясь серебряным колокольчиком.
Разговор крутился вокруг военной темы. Друзья, как и понятно, весьма неплохо разбирались в тяготах походной жизни, а Анна-Женевьева, наслушавшаяся рассказов «милого брата» - герцога Энгиенского, с легкостью поддерживала беседу.
- Судя по всему, ваш брат будет великим полководцем! – одобрительно кивнул Атос. – Это хорошо.
- О, мы с Луи в детстве постоянно играли в войну его солдатиками! В большой зале мы расставляли наши армии, и часами бились!
- И кто побеждал?
Девушка чуть смутилась.
- Бывало, что и я! – скромно сказала она. – Но я старше! Граф, вы не откажетесь принять в качестве дара для вашего воспитанника наши деревянные войска? Мне теперь не к лицу заниматься подобными забавами, а у брата – настоящая армия. Отец отправил его во Фландрию…
Она вздохнула, и тотчас продолжила с тихой нежностью в голосе:
- Мы почти каждый день пишем друг другу!
Атос еле заметно улыбнулся.
- Так вы примете мой подарок, граф? Две великолепно вооруженные армии, даже с пушками! И из пушек можно стрелять!
- Горохом? – граф продолжал улыбаться.
- Да. А вы откуда знаете?
- Я тоже был мальчишкой, и у меня тоже были игрушки.
- А вы, аббат? – спросила принцесса, старательно рассматривая узор на скатерти.
Господин аббат ответил далеко не сразу. Ее высочество вынуждена была повторить вопрос второй раз.
- В том возрасте, когда мальчики играют игрушечными солдатиками, я уже держал в руках молитвенник и четки.
Голос священника звучал глуховато – как от простуды.
После этой фразы ее высочество как-то приуныла, глаза, только что светившиеся от возбуждения, потухли. Веселый разговор сам собой сошел на нет после деликатного зевка, который девушка постаралась скрыть – но не сумела.
- Вы устали, ваше высочество! – заметил Атос. – Пожалуй, вам пора лечь в постель и как следует отдохнуть. Завтра утром я обещаю вам поездку на дальние пруды, которые принадлежат мне. Туда ведет красивая дорога. Мы будем завтракать на лужайке – форелью, которую прямо при нас выловят и приготовят.
- Пожалуй, вы правы, граф! Я в самом деле немного устала… - мадемуазель де Бурбон бросила на хозяина благодарный взгляд. – И не вполне хорошо себя чувствую…
- Если вам покажется, что у вас чересчур жарко натоплено, можете распорядиться, чтобы вам не закрывали на ночь ставни. Не бойтесь, ваша спальня на втором этаже… и у меня в доме нет разбойников. Спросите у аббата: он ни разу их не видел, хотя у него раскрыты не только ставни, но и оконная створка.
Анна-Женевьева сделала было жест рукой, который можно было истолковать как отрицательный. Но затем замерла, лицо ее посерьезнело.
- Да, граф. Жару я не выношу. Не закрывайте ставни. Погода хорошая, грозы не предвидится. Аббат, вам не холодно?
- Ничуть! – шевалье опустил глаза, и не сделал ни одного движения, чтобы подняться и сопроводить знатную гостью до комнаты.
Атос выполнил эту миссию, затем вернулся и улыбнулся другу.
- А мы с вами еще немного поговорим, не так ли?
- Разумеется! – Арамис провел рукой по лбу. – Ваше общество мне всегда приятно…
Разговор затянулся. Друзья разошлись ближе к полуночи.
Внимательный взор Атоса не мог не заметить, что Арамис, поначалу выглядевший бледным и измученным, постепенно приходит в себя...
Пока мужчины неторопливо беседовали, обсуждая политические вопросы и потягивая из бокалов кто - вино, а кто - отвар из фруктов, ее высочество с самым постным видом пожелала спокойной ночи графине де Коломьер и убедилась, что Бланш вновь оставила дверь в свою комнату приоткрытой таким образом, чтобы с кровати было видно все, что происходит в коридоре. Выйти из комнаты принцессы, минуя зоркое око графини, было невозможно: болезнь сделала сон пожилой дамы весьма чутким, и малейший скрип половиц выводил ее из дремоты.
Анна-Женевьева де Бурбон принадлежала к тому типу женщин, которые не склонны предаваться пустым мечтаниям. Она обладала достаточно решительным характером, чтобы, приняв решение, приступить к его выполнению.
Агнесса расплетала ей волосы на ночь, а ее высочество сидела в глубокой задумчивости. Она хотела молиться - и не могла, поскольку в нечестивых делах Господь редко оказывает помощь людям. И в то же время девушка не могла не благодарить своих небесных святых покровительниц, чьи имена она носила, за оказанную помощь. Ведь немыслимо было представить столько совпадений разом: болезнь надоедливой компаньонки, неожиданная задержка в пути, встреча с человеком, который не раз снился мадемуазель де Бурбон в самых сладких снах… и этот человек неожиданно открылся ей в любви, ее чувство было взаимным! Ее высочество, до сегодняшнего вечера так стойко сопротивлявшаяся доводам Агнессы и многочисленным соблазнам в лице весьма привлекательных молодых людей, вдруг поняла, что ей больше не надо бороться с собой.
Решение было принято легко, без нажима со стороны, без чьего-либо влияния.
Способ же любезно подсказал граф. Конечно, он был далек от мысли о том, что открытое окно может послужить не только средством доступа свежего воздуха в комнату, но и выходом из этой самой комнаты. Еще накануне ее высочество обнаружила, что вдоль окон тянется довольно широкий выступ, а стены дома с этой стороны густо оплетены лозами дикого винограда. А граф упомянул, что аббат, любитель весенней свежести, держит окно открытым не только днем, но и ночью... стало быть, в это окно можно проникнуть.
Она прекрасно понимала, что рискует, и сильно.
Но понимала и то, что рисковать будет. Иначе грош цена тем словам, которые она сказала вечером в саду господину д`Эрбле.
Впрочем, официальная интонация в этом имени была отныне неуместна.
Его звали Рене. Ее милый Рене. И никак иначе.
Ее высочество мадемуазель де Бурбон стояла на узком карнизе, вжавшись в стену и боялась посмотреть вниз.
Двигаться – пусть медленно и осторожно, глядя строго вбок и немножко вниз, цепляясь за неровности стены и лозы дикого винограда – было куда легче, чем стоять на месте.
Она проделала уже большую половину своего опасного пути, причем было почти не страшно. Но дальше нужно было преодолеть преграду в виде декоративного выступа… а за ним карниз сужался. Девушка видела, что пройдет – нужно будет всего лишь иначе ставить ногу и быть еще более осторожной. Ловкости ей было не занимать – она была тонкой и гибкой, Шарлотта-Маргарита пристально следила за тем, чтобы ее дети не росли неженками. К тому же быть старшей сестрой для двух братьев – это совсем не то, что быть одной из нескольких сестер. Будучи всего на два года старше герцога Энгиенского, Анна-Женевьева принимала участие во многих забавах брата. Во всяком случае, по деревьям они лазали с одинаковым удовольствием.
Нужно было идти вперед и ни в коем случае не бояться.
Идти девушка не могла. Одной рукой она судорожно сжала концы темной шали, которую одолжила ей Агнесса, другой рукой вцепилась в угол выступа.
Под ней был задний выход из дома. На ступеньках стоял граф в сопровождении молчальника-управляющего. И разговор шел как раз о том, что ее высочество попросила не закрывать окно. То есть разговаривал в основном граф де Ла Фер. Управляющий ограничивался жестами, кивками и односложными фразами.
В иной ситуации девушке было бы невыразимо приятно понимать, что об ее безопасности так заботятся – по правде сказать, ласки и любви в своей жизни она видела мало. Но сейчас те двое, стоявшие внизу, были не более, чем досадной помехой.
Дав указания по поводу предстоящей прогулки (сюрприз, содержание которого знаешь, вряд ли станет от подобного разоблачения менее привлекательным), граф развернулся. Анне-Женевьеве оставалось только вознести к небесам горячую молитву: вздумай хозяин сделать хоть шаг в сторону окон гостьи – и она будет неминуемо разоблачена. Приличным девушкам любого сословия совершенно нечего делать в ночное время на карнизе чужого дома – между окном собственной спальни и окном спальни молодого мужчины. Хороша же принцесса крови, стоящая на карнизе в одной ночной сорочке, подол которой открывает ноги чуть выше щиколотки... и сосед у нее, между прочим, не просто молодой мужчина, а священник…
Абсурд ситуации заставил девушку прикусить губу – ей стало смешно.
Граф некоторое время постоял на месте, а затем скрылся в доме. Гримо ушел еще раньше.
Путь был свободен.
Мысли об абсурдности ситуации (кому сказать – не поверят: первая принцесса крови французского королевства, по доброй воле рискующая жизнью и честью ради безвестного бедного священника!) все же принесли пользу – пропала неуверенность, руки окрепли, ноги перестали дрожать.
И мадемуазель де Бурбон очень быстро добралась до окна спальни аббата д`Эрбле.
Комнату тускло освещали три или четыре свечи, стоявшие в подсвечнике на столе.
На столе лежало много книг, много исписанной бумаги, деревянная шкатулка с лежащими в ней шелковыми закладками.
Раскрытая Библия. Небрежно брошенные на разворот четки из самшита.
Легкий сквознячок шаловливо шелестел страницами, переворачивая их то так, то этак. Шипели и дергались язычки пламени.
Вдруг вновь стало страшно. Господи, что она делает…
«Делаю то, что хочется!» - оборвала запоздалый приступ благоразумия ее высочество, скинула шаль, и решительно направилась к постели шевалье.
Направилась так, словно каждый день занималась именно соблазнением священников.
А он – спал. Точнее – пребывал в беспокойном забытьи, которое иногда заменяет людям сон. На лбу выступили мелкие капли пота, рука, лежавшая поверх одеяла, то сжималась, то разжималась…
И на шее билась голубоватая трепетная жилка - тонкая-тонкая.
Просто молча смотреть на это не было сил… коснуться его – значило неминуемо разрушить свое тихое счастье. Проснется… и что скажет? Отправит назад? Одно дело – поцелуи в темной аллее… он красив, он не железный, у него тоже могли сдать нервы… совсем другое – то, что может произойти сейчас.
Сомнение мучило девушку несколько минут. Все это время она то нерешительно протягивала руку к плечу мужчины, то отнимала ее.
Бросало то в жар, то в озноб.
Почему она смотрела не на его лицо, а на эту пульсирующую жилку на шее?
Тонкую голубоватую линию, просвечивающую сквозь кожу, отчаянно хотелось поцеловать.
Бороться с собой становилось невозможно. В конце концов, что он с ней сделает? Не убьет же!
И Анна-Женевьева уступила соблазну.
Вопреки ее ожиданиям, любимый проснулся не сразу. Все было так, словно он не хотел просыпаться и сам оттягивал момент, когда нужно будет открыть глаза.
Но открыл…
Секунду смотрел непонимающе.
- Вы?
Дернулся, вскидываясь. В глазах плескалось нечто невероятное: смесь недоверия, восторга, восхищения, удивления… и еще чего-то такого, чему девушка не знала названия. Но именно это «что-то такое» заставило ее сердце затрепетать от радости. Нет. Не прогонит.
- Но… каким образом?
- Через окно! – она с самым независимым видом показала на открытую створку. И прыснула со смеху – неужели непонятно?
Окончательно стряхнув остатки своих сновидений, аббат засмеялся тоже. Протянул руку, отвел волосы с ее лица.
Глаза его сияли.
- Ваша смелость, мадемуазель, достойна всяческих похвал.
Сияющие глаза с еле заметными насмешливыми искорками где-то в глубине зрачков приблизились, окутали колдовскими чарами, уничтожили последние остатки страха и благоразумия.
- Как лента алая – губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими…
Одно дело – просто читать, не вникая в смысл, потому что смысл темен и непонятен… страницы святой книги равнодушно закрыты, найдено куда более понятное и приятное место. Совсем другое дело – когда те же слова, каким-то чудом запомнившиеся, шепчет тебе на ухо любимый голос.
Единственно верные слова, которые вдруг становятся понятными… и сладкими.
- Скажи еще…
- Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе…
Вечные слова. Слова, которые она читала когда-то. Но – ведь это он, он, ее возлюбленный, говорит сейчас ей! Только ей!
- Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!
Ливанские благовония… роскошные сады… да, няня рассказывала…
Он целует ее – она закрывает глаза, так уж получается – глаза смыкаются сами… но когда она открывает их – он смотрит на нее… он глаза не закрывает, он любуется ею неотрывно… странно, у него получается, а у нее – нет.
Впрочем, мысль исчезает тотчас, не успев угнездиться в сознании.
Только его губы, его руки… и этот шепот.
Словно происходит некий тайный, невероятный обряд, который навсегда свяжет их… вопреки всем и вся. Что людские законы против этой магии? Что сословия, богатство и прочие мирские условности?
…Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник: рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревьями, мирра и алой со всякими лучшими ароматами; садовый источник – колодезь живых вод и потоки с Ливана.
Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой – и польются ароматы его… Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его…
…- Да ласкает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина… - тихо произнесла она, когда вновь можно было говорить хоть что-то.
- Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви… - улыбнулся он, осторожно снимая руки ее высочества со своих плеч. – Я польщен, но вино нам точно не помешает.
И точно – принес вино в высоких серебряных бокалах. Галантно опустился на одно колено, протянул даме кубок.
- А яблоки? – тоном капризничающей девочки произнесла она. И засмеялась. Смех получился каким-то новым, незнакомым даже для собственного слуха: хрипловатый и куда ниже, чем обычно.
- О, яблоки! – аббат стукнул себя по лбу и метнулся к столу.
Яблоки в самом деле были – уже последние яблоки урожая прошлого года, с морщинистой кожурой и дрябловатой мякотью. К их сладости примешивалась едва ощутимая горечь.
Влюбленные пили вино и смеялись – много, беспричинно. Просто потому, что им было легко друг с другом.
- Можно спросить: Рене, а вы помните, когда впервые меня увидели?
- Еще бы забыть! У меня до сих пор при этом воспоминании болит бок! Вы, мадемуазель, играли со своими подружками в доме маркизы Рамбуйе. И выбрали меня объектом, вполне подходящим для того, чтобы затормозить! Сначала в меня врезался обруч, запущенный вашей ручкой, а затем – вы сами!
- Мы играли в обруч?
- Именно! Вы не удержали равновесия, и в довершение всего пребольно ударили меня палкой, которой направляют обруч!
- Нет мне прощения! Шевалье, и куда вас ударило?
- Вот сюда!
Ее высочество наклонилась и быстро поцеловала аббата в указанное им место.
- Теперь вы меня простили?
- Нет уж! – синие глаза вновь потемнели, приобрели опасное мерцание. – С вас, сударыня, набежавшие за десять лет проценты! Я намерен вытребовать все сполна!
- Дайте хотя бы спокойно допить вино!
- А разве я вам мешаю? – о, это неподражаемое смирение!
Личико ее высочества неожиданно посерьезнело.
- Рене… мне даже нечего дать вам в залог нашей любви.
Шевалье поцеловал ее руку. И тоже стал серьезен.
- То, что вы мне дали нынче – это самый драгоценный залог. Поверьте мне, все украшения – всего лишь дорогие побрякушки перед вашей смелостью. И перед вашим доверием. Я оказался трусливей, чем вы.
- Вас удерживало почтение, не так ли? Потому даже не стоит об этом.
Она бросила на возлюбленного быстрый взгляд.
- Дайте мне ваш крест. Прошу вас.
Аббат покорно снял с шеи свой крестик, который носил, не снимая. Простенький серебряный крестик без камней, разве что достаточно тонкой работы. Крестик висел на серебряной же витой цепочке. Украшение, которое вполне пристало скромному священнослужителю без особых средств. Держа его на ладони, Рене припомнил, как сам покупал себе этот крест – еще в Париже, когда окончательно принял решение принять сан.
Девичьи тоненькие пальцы, едва заметно просвечивающие розовым в лучах восходящего солнца, взяли цепочку, бережно расправили у себя на ладошке.
- Оденьте его на меня.
Он подчинился. Она молча кивнула, когда цепочка оказалась на ее шее. Взамен ее высочество сняла свой крестик: прелестная вещица, золото и крошечные алмазы, закреплен на длинной нитке отборного жемчуга. Украшение, достойное принцессы.
- Ваше высочество…
- Не перечьте. Прошу вас.
- Но…
Она прижала свой пальчик к его губам. Засмеялась. И с самым мечтательным видом принялась перекладывать пряди его волос так, как ей захотелось.
- Считайте это нашим венчанием… ни вы, ни я не имеем на это права, но так будет правильно. Правда?
«Иисусе сладчайший, прости меня, я в самом деле люблю ее до безумия…»
- Правда.
Клятва была скреплена поцелуем. Оторваться друг от друга было невозможно, немыслимо. И ночь – продолжалась…
День обещал быть чудесным: солнечным, теплым, безветренным.
Атос накануне лег в постель достаточно поздно: граф занимался делами, чтобы все утро посвятить общению с другом и гостьей.
Утром графа ожидал приятный сюрприз – Блезуа, тот самый парень, который открывал ворота Арамису, привез хозяину небольшой конверт, надписанный старательным детским почерком. Атос не мог сдержать радостную улыбку. Он вскрыл письмо и внимательно прочитал его несколько раз подряд. Неизвестно, что доставило ему большее удовольствие – сам факт того, что юный воспитанник, даже веселясь и развлекаясь в поместье соседей, не забыл о своем опекуне, или наивно-доверчивый тон, которым было написано послание. Рауль счел нужным отправить своему благодетелю «длинное» письмо – аж на пяти страницах, с подробнейшим отчетом о каждом дне, о том, как его кормят, о том, чем он и Генрих занимаются. Обычные детские новости: выловленная в Луаре рыба, поездка в Блуа, небольшие покупки, «я повторяю каждое утро латинские глаголы, которые мы с вами учили перед моим отъездом»… Мальчик просил разрешения остаться погостить у друга еще дня три-четыре – «ведь потом Генрих уедет на полгода, и мы долго не увидимся».
Атос вздохнул и распечатал второй конверт. Женский почерк, отсутствие клякс, аккуратные строчки. Мадам де Невилье просила графа позволить Раулю погостить у них еще и заверяла, что мальчик никому не доставляет никаких хлопот. Напротив – маленького виконта все очень любят.
Что ж… придется уступить. Оно и к лучшему, что Рауля сейчас нет дома.
Граф быстро написал ответ, и кликнул Блезуа – единственного слугу, который был свободен. Все равно этот лентяй найдет способ увильнуть от любого дела, так пусть хоть совместит приятное с полезным: не будет помогать садовнику и отвезет письмо.
Обрадованный донельзя, Блезуа понесся со всех ног к конюшне.
Атос через несколько минут последовал в ту же сторону – проверить, готовы ли к поездке лошади. Сам, лично, взнуздал лошадку для ее высочества и велел выпустить животное на площадку для выездки.
Явился Шарло – доложить о том, что слегка перекусить можно будет дома, Клод все сделала в лучшем виде, а основной завтрак приготовлен и отвезен на мельницу. Волноваться было особо не о чем – слуги были прекрасно вымуштрованы, и знали, что все указания хозяина нужно исполнять быстро и хорошо. К тому же они видели особое отношение графа к высокой гостье, и старались вовсю.
- Ее высочество уже изволила встать? – поинтересовался Атос у подошедшего Гримо, который, как хороший управляющий, был в курсе всех дел.
Гримо отрицательно покачал головой.
- А аббат?
Еще один отрицательный жест.
Атос нахмурил брови. Принцесса вольна была нежиться на мягких перинах сколько угодно, а вот на аббата это было непохоже. Арамис, во сколько бы он не лег, имел привычку вскакивать с постели не позже, чем в семь часов утра. Граф еще накануне вечером заметил, что его друг не в себе: нервничает, кусает губы, очень бледен, глаза лихорадочно поблескивают, на вопросы аббат отвечал с запозданием и ему стоило большого труда сосредоточиться на какой-то конкретной теме. Это было так непохоже на аккуратного, внимательного, любезного Арамиса, что Атос не мог не встревожиться. Он допускал, что его друг узнал какие-то не слишком приятные новости, поделиться которыми по определенным причинам не может. Допускал также нездоровье: все же Арамис проделал длинный путь, во время которого позволял себе лишь минимум отдыха. Климат Италии отличается от французского… словом, причины для беспокойства были довольно веские.
Убедившись, что для прогулки все готово, Атос отправился в дом.
Он подождал еще четверть часа и вновь спросил у слуг – не вставала ли принцесса, не видел ли кто, как аббат выходил из комнаты. И вновь получил отрицательный ответ.
Поддавшись тревоге, граф направился к другу сам – благо, с ним он мог не слишком церемониться.
Дверь в комнату была не закрыта на внутренний засов.
Шторы аббат забыл или не захотел сдвигать – все помещение заливал солнечный свет.
Граф покачал головой, заметив оплывшие огарки свечей на столе – кажется, Арамис провел бессонную ночь за написанием писем. Значит, все же дурные новости. Плохо.
Он оглянулся…
Полог кровати также был не задернут на ночь.
Аббат спал – крепко и безмятежно, сном совершенно здорового человека. Солнечные лучи играли задорными искрами на алмазном крестике, украшавшем его шею.
С темными локонами Арамиса, разметавшимися по подушке в полном беспорядке, соседствовали чудесные золотисто-белокурые пряди, покрывавшие не только подушки, но и часть одеяла. Атос, остолбенев, смотрел на ее высочество мадемуазель де Бурбон собственной персоной: нежное белое плечико, разрумянившееся прелестное лицо… припухшие губки чуть приоткрыты, белокурая головушка уютно положена на плечо Арамиса, тоненькая изящная ручка покоится поверх одеяла, пальчики переплетены с пальцами аббата, дыхание ровное и спокойное…
Атос, совершенно потерявший дар речи и вообще способность соображать, машинально отвел глаза… взгляду предстала новая картинка: ночная сорочка из тонкой ткани валяется, небрежно сброшенная, на ступеньках ложа, поверх – столь же небрежно скинутая мужская рубашка.
Нужно было быть полным идиотом, чтобы не догадаться о произошедшем.
И только слепой не разглядел бы, что все, что произошло, случилось по доброй воле обоих сторон. Кроме того, это ее высочество, кроткая голубица, находилась в комнате аббата, а не наоборот. Это обстоятельство неопровержимо свидетельствовало о том, что инициатива столь резкого сближения исходила именно от нее.
Глаза Атоса замечали все – но анализировать и делать выводы он не мог.
Это счастье, этот покой, эта нега, наполнявшая комнату, эта мучительно красноречивая, полная абсолютного доверия друг к другу поза спящих любовников, утомленных бессонной ночью… два пустых бокала, стоявших на ступеньке кровати – все это наполняло душу графа болью и ужасом.
Он всегда был сторонником соблюдения неких моральных правил, и честь ставил превыше всего.
То, что было счастьем для двоих, для него стало бесчестием и возмутительной дерзостью.
Одна по своей молодости и пылкости забыла о том, что она – невеста, и что к алтарю девушке ее сана следует идти чистой и невинной.
Другой забыл о том, что дал священный обет целомудрия, и о том, что девушка много выше его по положению в обществе, принцесса королевской крови… К тому же в доме графа де Ла Фера мадемуазель де Бурбон, родственница и гостья, должна была стать вдвойне неприкосновенной! Пока графиня де Коломьер лежала больная, Атос нес личную ответственность за безопасность ее высочества.
Граф, разумеется, не был законченным моралистом и пуританином. Будь мадемуазель де Бурбон замужней дамой – Атос бы и бровью не повел, застав нежную парочку в таком положении. Нравы эпохи вполне допускали возможность супружеской измены, и даже способствовали тому, что сплошь и рядом мужья изменяли женам, а жены ни во что не ставили мужей. Внебрачные дети, неприкрытое бахвальство многочисленными любовными победами – это было дело обычное, и обращать на такие пустяки внимание не стоило. К тому же Атос, никогда не вмешивавшийся ни в чьи личные дела, все же замечал многое, и прекрасно знал, что аббат д`Эрбле далек от святости. В течение долгого времени оставаться любимчиком мадам де Шеврез, иметь в списке амурных побед не меньше трех десятков дам, чье положение в обществе было лишь немногим ниже, чем положение мадемуазель де Бурбон… Но все эти дамы, за редким исключением, были хотя бы на пару лет старше молоденького мушкетера, и все до одной были замужем!
Впрочем, разбираться следовало потом. Сейчас стоило подумать о том, что уже утро, по двору ходят люди, а по коридору ее высочество вернуться к себе тоже не может… Но ведь она должна вернуться! Скандала следовало избежать любой ценой.
Граф слегка кашлянул.
Этого оказалось достаточно, чтобы проснулся Арамис.
- Быстро вставайте! – ледяным тоном сказал граф, избегая сталкиваться с ним взглядом. – Вы знаете, сколько времени?
Арамис прикусил до крови губу.
Ее высочество, потревоженная звуком чужого голоса, также проснулась. Атос глаза отвести не успел, и вынужден был выдержать взгляд молодой принцессы. Ничего не скажешь – достойная дочь своей матери. Секундная растерянность, страх… даже ужас… а затем – спокойствие, уверенность и едва ли не вызов. Она приподнялась, желая привести в некое подобие порядка волосы, мешавшие прежде всего ей самой – краткое мгновение граф имел возможность созерцать гладкие алебастровые плечики и роскошную, самой совершенной формы грудь девушки. К счастью, Анна-Женевьева очень быстро поняла, что роль искушенной женщины, полностью уверенной в своих чарах и независимой от чьего-либо мнения, ей пока что не по силам: девичья стыдливость заставила ее оставить волосы в покое, заметить, что одеяло предательски сползло с ее плеч и открывает обзору куда больше, чем она сама хотела бы. Трогательно пискнув, ее высочество залилась краской так, как это умеют только природные блондинки – краснеют одновременно и стремительно все лицо, шея, плечи и грудь… и юркнула под одеяло. Впрочем, ненадолго: ровно настолько, чтобы собрать нервы в кулак, и вновь выпрямиться, зажав одеяло подмышками.
- И сколько же, граф? – спросила она спокойным, естественным тоном, который невольно привел Атоса в восхищение.
- Без четверти десять, ваше высочество!
- Графиня де Коломьер уже проснулась?
Задавая вопрос, Анна-Женевьева переместилась так, чтобы свет падал на ее лицо. И почти заслонила своей фигуркой аббата. Выражаясь языком военных – взяла огонь на себя.
- Кажется, да! – медленно произнес Атос. – Если вы того желаете, я сам проверю, каково самочувствие графини. А вам бы я в это время посоветовал переодеться к завтраку.
- Прогулка не отменяется! – быстро сказала ее высочество. – Я так желаю!
Атос молча поклонился.
- Будьте так любезны: передайте графине, что я вечером не вполне хорошо себя чувствовала, но сейчас все в порядке, и через полчаса я сама приду поздороваться с ней.
Истинная принцесса ведет себя как принцесса даже тогда, когда ее наготу защищает только тонкое одеяло… и чувство собственного достоинства.
Мадемуазель де Бурбон экзамен выдержала с блеском.
Впрочем, аббат тоже держался неплохо. Они оба точно пытались оспорить – кто более виноват в случившемся. Принцесса самоотверженно пыталась доказать всем своим видом, что вся вина на ней. Аббат делал то же самое. Таким образом, оба защищали друг друга.
- Завтрак будет подан через сорок минут! – Атос по-военному четко развернулся и вышел.
Влюбленные остались одни.
Анна-Женевьева, вмиг растеряв свою уверенность, повернулась к любимому и быстрым, порывистым движением прижалась к нему. На лице была тревога и испуг.
- Рене…
Он поцеловал ее в макушку – как маленькое неразумное дитя, обнял покрепче, стараясь, чтобы она ощутила его поддержку.
- Все будет хорошо, Ана, радость моя. Верь мне.
Услышав свое имя, произнесенное на испанский манер, ее высочество слабо улыбнулась.
- Ana querida! – повторил он со всей нежностью, на какую был способен.
- Я не прощаюсь! – прошептала она. – И ни о чем не жалею!
Как бы в подтверждение своих слов она поправила на шее серебряный крестик – теперь он принадлежал ей. Быстро накинула рубашку, накрыла волосы шалью – в комнате точно стало темнее! - и подошла к двери. Прислушалась.
Граф сдержал слово. У ее высочества было достаточно времени, чтобы незамеченной проскользнуть по коридору к своим дверям.
Арамис с тревогой наблюдал за тем, как она бесшумно пробежала по коридору – босые ножки практически не издавали звук, ступая по паркету коридора, как Агнесса (умница!) распахнула перед госпожой дверь…
Можно было перевести дух…
За завтраком, к которому приковыляла и графиня де Коломьер, каждый из актеров исполнял свою роль. Если бы не присутствие мадам Бланш, все действующие лица хранили бы молчание.
Но мадам Бланш превратила трагедию в подобие фарса. Графиня, чувствовавшая себя несколько бодрее, чем накануне, сухо кивнула головой аббату и переключила внимание на Атоса. Он показался ей более подходящей кандидатурой для поддержания светской беседы о здоровье и болячках: солидный мужчина, владелец поместья, родня ее высочеству, любезный и внимательный собеседник. Атос заставлял себя отвечать, и всякий, кто плохо знал характер и привычки графа, мог бы с уверенностью сказать, что тот вполне спокоен.
Арамис, достаточно изучивший своего давнего друга, сидел с окаменевшим лицом. Он лучше всех понимал, что именно ему предстоит объяснение с Атосом. Результаты этого объяснения он не брался предсказывать, хотя и обладал хорошим даром предвидения. Предчувствие предстоящего разговора было настолько тяжелым, что мрачное настроение аббата не могли поправить нежные, полные любви взгляды молодой принцессы. Девушка также все чувствовала, и всем сердцем была на стороне любимого. Она находила в себе силы держаться почти естественно.
Влюбленные, лишенные возможности говорить, бросали друг на друга быстрые взгляды.
Арамис улыбнулся только один раз – вставая из-за стола. Но улыбка его тотчас погасла: одно движение бровей Атоса дало ему понять, что лучше будет, если аббат тотчас удалится из столовой под любым благовидным предлогом.
Принцесса, заметив это, метнула на графа де Ла Фера взгляд, полный негодования.
Атос выдержал молнию с замечательным равнодушием.
Единственным человеком, который получил от завтрака удовольствие, стала графиня Коломьер.
Агнесса, смотревшая в окно, заметила, что к лошадям подошел Гримо, и вложил в кобуры, притороченные к каждому из мужских седел, по паре пистолетов.
Она поняла – и ужаснулась. Но делиться с ее высочеством своим наблюдением не стала. Принцесса не дурочка, сама обо всем догадается.
Принцесса и догадалась.
Этикет предписывал к завтраку выходить в «домашнем» платье, на прогулку же одевать амазонку либо охотничий костюм.
Девушка кивнула головой в сторону бирюзово-голубой амазонки.
Пока Агнесса торопливо готовила наряд, Анна-Женевьева открыла свой личный дорожный сундучок… и достала оттуда пистолет. Молча осмотрела его. Неторопливо, уверенными движениями зарядила – видно было, что эта неженская процедура ей привычна. Агнесса охнула и приложила руки ко рту. Кому, как не ей, было знать, что ее высочество отменно стреляет, и очень часто в споре с герцогом Энгиенским, непревзойденно метким стрелком, составляет ему достойную конкуренцию.
Лицо принцессы было бледным, под спокойствием угадывалось лихорадочное волнение и та решимость, которая страшнее любого открытого проявления гнева или ярости.
- Вы уверены? – робко поинтересовалась Агнесса, указывая на пистолет.
Анна-Женевьева кивнула.
- Да, милая моя. Они будут драться. Граф застал нас нынче утром… вдвоем…
- Но граф – хороший человек…
- Граф посчитал все личным оскорблением для себя.
- Он не ваш жених!
- Он – мой родственник. И человек совершенно необыкновенный. Они оба – необыкновенные. Агнесса, помнишь рассказы господина де Тревиля о знаменитой четверке молодых людей, служивших под его началом лет десять назад? Он упоминал еще лейтенанта д`Артаньяна – того, что дежурил в Лувре, когда ты помогала мне готовиться к приему у ее величества?
Агнесса кивнула. Она помнила торжественный прием и черноволосого худощавого офицера, который так лихо защитил ее от приставаний подвыпивших кавалеров.
- Так вот… Граф де Ла Фер носил в этой четверке имя Атоса, а шевалье д`Эрбле – имя Арамиса. Они знают друг друга много лет, и подобный спор не смогут решить иначе, как поединком.
- И вы это допустите?! – воскликнула перепуганная Агнесса, заламывая руки.
- Видит Бог, я не хочу ни смерти одного, ни смерти другого. Но с графом невозможно говорить.
- Вы пытались?
Прекрасные глаза ее высочества заполнили слезы.
- Он выслушает меня, но сделает по-своему. Он говорит со мной, но ни слова еще не сказал ему…
- Может быть, поединок на пистолетах менее опасен в этом случае, чем поединок на шпагах? Пистолет может дать осечку…
Принцесса устало покачала головой.
- Нет. Оба прекрасно стреляют, и не хуже владеют шпагой.
- Уповайте на милость Божью!
- Не могу! – ее высочество, наконец, не выдержала – расплакалась горько и безутешно. – Я виновата, это из-за меня… это мое безумство! Я не думала, не могла знать, что граф настолько щепетилен в вопросах чести! Они оба… оба правы – и тот, и другой! Один имеет право защищать свою честь и мою – ведь я его гостья и родственница. В данном случае он представляет герцога… моего жениха… А аббат…
- Вы его в самом деле так любите? – с состраданием спросила Агнесса.
Ее высочество еле заметно кивнула утвердительно, и вновь отдалась своему горю.
У крыльца аббат подлил масла в огонь. Когда принцесса – печальная, со следами слез на лице, спустилась со ступенек, Атос подал ей руку и намеревался помочь сесть в седло.
- Позвольте, граф! – тихим, непривычно жестким голосом остановил его Арамис. И сделал то, чего никогда еще себе не позволял: попросту отодвинул его, и сам усадил мадемуазель де Бурбон на лошадь.
Атос сильно побледнел. Но протестовать не стал.
Молча прошел к своему коню, вставил ногу в стремя и принялся терпеливо ждать, когда аббат закончит проверять стремена герцогини.
У этой сцены были два свидетеля, которые прекрасно понимали, что происходит. Агнесса стояла на крыльце рядом с молчальником Гримо.
Маленькая группа господ удалилась. Гримо намеревался идти в дом. Агнесса схватила его за руку.
- Вы понимаете, что может случиться? Вы знаете, что произошло?
Гримо кивнул утвердительно.
- И вы так спокойны? Ваш господин может убить господина аббата или наоборот! А ее высочество… почему мужчины никогда не думают о женщинах?!
- Думают, – на лице Гримо появилось некое подобие кривой улыбки.
- Тогда почему вы не попытались отговорить своего барина от этой затеи? – продолжала негодовать Агнесса.
- Бесполезно! – Гримо чуть пожал плечами.
- И вы… и вы так спокойно смотрите на все? У вас нет сердца! Вы бревно! Вы такое же бревно, как и ваш господин! Неужели вы не понимаете, что…
Управляющий спокойно зажал ладонью рот камеристки. Тотчас поклонился, принося извинения за свою вынужденную грубость, и выразительно указал пальцем вверх. Агнесса его своеобразное предостережение поняла, и прикусила язык: как раз над ними располагалась комната графини Коломьер, окно в ней по случаю теплой погоды было открыто. Мадам Бланш же отличалась отменным слухом, который подагра ничуть не притупила.
Гримо с той же улыбкой смотрел на девушку, отдавая должное ее понятливости.
- Пистолеты не заряжены. Ни у графа, ни у аббата. Я только взвел курки.
- Они схватятся за шпаги!
- Нет. У графа в ножнах плохой клинок. Сломается. Я подобрал. Эфес схожий. Клинок никуда не годен.
- Ну, а если… - у Агнессы не хватало слов.
- С ними поехала ваша госпожа. Хорошая девушка. Умная. Любит аббата, уважает графа. Не подерутся.
Закончив свой длинный монолог, Гримо облегченно вытер вспотевший лоб большим платком и удалился.
Во время поездки Атос восстановил статус кво: Арамис вынужден был ехать позади, дорога была узковата для трех всадников. Он как ни в чем ни бывало показывал ее высочеству местные красоты.

0

28

Аббат, понимавший, что эта любезность – вынужденная, кусал губы. Он терпеть не мог подобных ситуаций, и жаждал скорее привести события к финалу. Атос желает биться с ним? Что ж. В кобурах лежат заряженные пистолеты – Гримо постарался, а добрый клинок привычно оттягивает левый бок. Если Атос думает, что приняв священнический сан и проводя последние несколько лет в монастырских стенах, бывший мушкетер Арамис разучился стрелять и фехтовать – это опасное заблуждение. В стрельбе аббат упражнялся всякий раз, когда ему хотелось выместить на ком-то или чем-то накопившееся раздражение (а это происходило почти каждый день), что же касается фехтования, то итальянская жизнь пошла только на пользу. Раньше Арамис побаивался силовых приемов, теперь же сам с легкостью применял их. Он стал куда более опасным соперником, чем прежде.
Просто и Атос вряд ли потерял прежнюю ловкость и быстроту.
Что ж. Будет бой не на жизнь, а на смерть. Умирать Арамис совершенно не хотел. Особенно теперь.
Атос любезно улыбался герцогине, но глаза его были ледяными.
Краснощекий добродушный мельник, одетый в свое лучшее платье, его жена в крахмальном чепчике, какие любят зажиточные крестьянки в Берри, трое благовоспитанных малышей – их дети, тщательно причесанные, хорошенькие и чистенькие могли умилить кого угодно. Картинка словно сошла со страниц романов, описывающих жизнь в Аркадии.
Рядом с мельницей располагались пруды, где разводили карпов и форель. На берегу уже ждал Шарло, приготовивший легкий завтрак.
Ее высочество, забыв про все на свете, с восторгом смотрела на серебристых рыбок, резвящихся у запруды. Слуга с поклоном вручил ей удочку, на крючок которой уже была нанизана наживка.
Новичкам везет – принцесса собственноручно поймала пять рыбок, и от восторга хлопала в ладоши как маленькая девочка, забыв про все правила приличия. Помогавший ей Блезуа, надувшийся не хуже индюка от гордости и ответственности за возложенное на него дело, давал пояснения. Девушка простодушно верила всей той чепухе, которую нес Блезуа – а он был мастак по части рассказывания всяких интересных историй. Пусть они были не всегда правдивыми – что с того! Для парижанки, нежные ручки которой первый раз в жизни держали удочку, весь бред, который нес слуга, казался истиной, не подлежащей сомнению. Напротив, можно было не сомневаться в том, что ее высочество не раз и не два повторит всю эту нелепицу в кругу своих высокопоставленных подруг.
Щеки девушки раскраснелись от возбуждения, глаза горели, прическа слегка растрепалась и теперь, по правде говоря, выглядела куда милее, чем в тот момент, когда Агнесса закончила укладывать волосы госпожи. Платье промокло, влага подпортила атласные туфельки.
Блезуа продолжал вдохновенно нести всякий бред, и не давал ее высочеству ни на секунду не отвлекаться от процесса. Таково было распоряжение графа.
Сам граф вместе со своим гостем скромно отошли в сторону после того, как принцесса удачно поймала вторую рыбку, и выразила желание сама закрепить наживку на крючок.
Сначала господа сидели на берегу, как бы наблюдая за происходящим.
А затем – пропали за стволами деревьев.
Блезуа это заметил, но не придал значения. Мало ли, куда мог отлучиться хозяин…
К тому же рядом с ним была такая очаровательная мадемуазель!
…Обстановка в роще была самая умиротворяющая: шелест листьев, птичьи трели, спокойствие и свежесть весеннего теплого дня.
- Я не собираюсь читать вам морали, шевалье! – говорил Атос, медленно шагая по тропинке. Голос графа не терял обычного спокойствия и звучности. Но официальное обращение вместо дружеского прозвища явственно свидетельствовало о том, что разговор предстоит не из приятных. – Вы знаете мои принципы. Я не вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются. Менее всего я склонен вмешиваться в любовные похождения кого-либо.
- Я знаю это, граф! – тихо сказал Арамис. Он был напряжен и бледен.
- Я никогда не позволял себе поучать вас.
- И это я тоже знаю.
- Я никогда не высказывал ни малейшего порицания вашим действиям, даже когда вы были неправы.
- Я ценю это, граф.
Голос Арамиса звучал все тише и тише.
Атос, наконец, остановился и круто развернулся на каблуках. На друга он не смотрел – он старательно разглядывал вершины деревьев. Некоторое время царило молчание, которое не спешили прерывать ни тот, ни другой. Атос хмурился, Арамис до боли сжимал эфес шпаги.
- Арамис, как вы могли? Вы! – наконец, сказал Атос. – Вы, мой друг…
Арамис, окончательно побледнев, с опущенными глазами, стоял неподвижно.
Атос снова сделал паузу.
Затем снова заговорил – медленно, чеканя каждое слово. Видно было, что его монолог продуман, но его произнесение дается Атосу нелегко.
- Прежде всего, вы – священник. Это был ваш выбор, вы к нему стремились. Тогда извольте не забывать о священных обетах, которые вы принесли не людям, но Господу, который превыше всего…
- О своих грехах я буду рассказывать самому Господу… - вскинул голову Арамис, глаза которого сверкнули темным пламенем. Атос повелительно вскинул руку, призывая друга выслушать все до конца.
- Несомненно, и это будет правильно. Похвальное стремление к покаянию. Но в данный момент я вынужден вам сказать: вы ведете себя не как служитель церкви, и ваше праведное желание не вызывает у меня умиления. Вы лжете, ибо сердце ваше далеко от раскаяния… Вы позволили себе лишнее, Арамис. Пока вашими любовницами были дамы, которые от скуки или досады наставляли рога своим мужьям, и, проведя ночь с вами, пускали себе в постель уже на следующую ночь кого-то другого – это было не мое дело… К тому же в ту пору вы не были священником. Затем вы им стали. Но были молоды, и многого не понимали… Теперь вы – человек, который обязан владеть своими чувствами и подчинять движения души доводам рассудка. Вы уже не мальчик.
Атос поднял с дорожки, на которой они стояли, веточку ольхи, покрутил в руках и с силой отшвырнул в сторону.
- Да, я уже не мальчик, - кусая губы, подтвердил Арамис.
- Тогда почему вы ведете себя хуже, чем мальчишка? Я всегда считал вас человеком чести, человеком, который помнит о правилах приличия! Черт возьми, Арамис! Вы понимаете, кто она и кто вы? Про вас я молчу, чтобы не оскорбить ваше самолюбие – вы сами знаете о своем положении лучше меня. А она… первая принцесса крови Франции! Ее отец – принц, кузен короля! Ее мать – представительница одного из самых древних родов королевства! Она – просватанная невеста! Она совершала предсвадебную поездку! Она должна была пойти к алтарю чистой и незапятнанной!
Арамис нервным движением поправил непослушный локон, съехавший ему на лицо.
- Вы, как священник, должны были направить ее на путь истинный и не дать развиться ее заблуждениям! Вы как дворянин должны были соблюсти ее честь лучше, чем она сама! В ее возрасте безрассудство простительно! Но в вашем… К тому же, аббат, она – моя гостья, и под кровом моего дома должна была быть вдвойне священна для вас! Я человек строгих правил, и не в моих принципах покрывать чужое бесстыдство…
- Это отказ от дома? – Арамис первый раз за время разговора посмотрел на графа прямо. Всякий, кто знал аббата д`Эрбле хорошо, понял бы – господин Рене с трудом сохраняет остатки самообладания. И терпения его надолго не хватит.
Атос пропустил вопрос мимо ушей.
- Вы должны были уважать ее сан, ее молодость, ее невинность. Вы должны были помнить, что отказ от соблазнов такого рода – ваша задача. Я не знаю, какой вы священник, аббат. Но мне горько думать, что вы – бесчестный человек, который идет на поводу у своей похоти и не думает о последствиях своих поступков!
- Граф!
- Шевалье!
Оба стояли друг перед другом, сжимая эфесы шпаг. Но клинки, однако, вынимать не спешили.
- Я задал вопрос, граф. Вы на него не ответили. Тогда позвольте высказаться мне. Да, я виноват. Да, возможно, я поступил не лучшим образом. Но почему вы решили, что я соблазнил ее и взял обманом? Почему вы решили, что два совершеннолетних человека нуждаются в опеке извне? Почему вы решили, что с моей стороны это – очередная интрижка?.. Вы изволили напомнить мне про разницу в нашем положении. Ни к чему, граф. Я прекрасно знаю, кто она, и кто я, и будьте уверены, никогда этого не забуду. Беда в том, что это мало кого останавливало. Для любви нет бедных и богатых, знатных и безродных. Там другие правила. И вам самому это прекрасно известно! Как известно и то, что непорочных ангелов среди людей нет и быть не может! Иначе нам не нужен бы был Бог, к справедливости которого вы так часто стали взывать! Если вы меня ни в чем никогда не упрекали, то и я никогда, ни при каких обстоятельствах ни словом, ни жестом не показывал вам свое отношение к некоторым вашим поступкам! Хотя далеко не все из них были достойны безупречного дворянина!
Граф молчал, по-прежнему сжимая эфес шпаги. Он был смертельно бледен.
- Если вам угодно пребывать в вашей нынешней святости и спокойствии – будьте уверены, я сегодня же покину ваш дом, чтобы не оскорблять его бесчестием! – голос Арамиса дрожал от гнева, который он уже не мог, да и не старался сдерживать. – Как будьте уверены и в том, что я умею хранить молчание на темы, затрагивающие чужие тайны и слабости. Когда мне это нужно, конечно. Так вот, в этом случае я нем как могила. Я могу быть каким угодно бесчестным человеком по вашим правилам, но мои личные правила дворянской чести запрещают мне хвастаться перед кем-либо своими любовными победами. И вам, граф, это нужно было запомнить. Не берите на себя слишком много. Черт возьми, вы не перестроите мир под себя! Я искренне преклоняюсь перед вашей твердостью, но не требуйте от меня соблюдения ваших правил! Я не свят, и святым вряд ли буду! Я люблю ее, и не намерен…
Резкое движение руки Атоса привело к тому, что клинок графа выдвинулся из ножен – всего на пару дюймов, но все же…
Арамис, увидев это, оборвал недосказанную фразу и молниеносно обнажил свой клинок.
Сила привычки: Атос, все еще медля вынимать шпагу из ножен, машинально изменил позу. Пока безоружный, он уже приготовился обороняться.
И в этот момент из-за спины графа раздался еще один голос. Женский.
- Граф, если вы вздумаете обнажить шпагу, я выстрелю.
Ее высочество мадемуазель де Бурбон стояла, вытянув руку с пистолетом. Рука подрагивала, но тем не менее девушка держалась вполне уверенно.
Не отрывая взгляда от ее бледного лица и лихорадочно блестящих глаз, Атос достал шпагу вместе с ножнами из прорезей перевязи, и одним быстрым движением переломил клинок пополам о колено.
- Я не буду обнажать шпагу, ваше высочество.
Однако, девушка и теперь не спешила опускать руку с пистолетом.
- Шевалье, вложите шпагу в ножны. Немедленно. Я требую этого.
Арамис откинул клинок в сторону как вещь совершенно ненужную и бесполезную.
Ее высочество по-прежнему держала пистолет наготове. Оба мужчины невольно отметили, что делает она это совершенно правильно. Кто бы ни был ее потенциальной жертвой – она бы не промахнулась. Тем более с такого близкого расстояния.
- Хороши оба, нечего сказать! - девушка усмехнулась. – Один говорит о чести и достоинстве, и забывает о том, что поединок между вами невозможен. Шевалье д`Эрбле – священник.
- Я помнил об этом, ваше высочество! – сказал Атос просто. – Мой клинок не покидал ножен, как вы это могли видеть сами.
- Я видела это, граф, и никогда не забуду. Но ваш соперник ведет себя не лучше. Шевалье… как вы могли? Граф – ваш друг, и вы сами мне об этом неоднократно говорили!
- Я помнил об этом, ваше высочество! Я… я никогда бы не сделал ни единого выпада!
Ее высочество кивнула.
- Шевалье, стойте там, где стоите. А граф сейчас подойдет ко мне. Я хочу поговорить с ним несколько минут наедине.
Атос повиновался.
Арамис остался на полянке.
- Я вас слушаю, ваше высочество.
- Граф, я слышала почти все. Во всяком случае, последние пять минут вашего разговора мне известны. Я хочу сказать вам: если вы упрекаете аббата, то я готова выслушать свою долю упреков. Я ее заслуживаю. Это я виновата в том, что случилось. И мне почему-то совсем не стыдно.
- Ваше высочество, присядьте вот сюда. Вы взволнованны, у вас дрожат руки. Помогать девушкам, упавшим в обморок, я умею, но делаю это плохо.
Анна-Женевьева слабо улыбнулась и присела на плащ, который граф разложил на траве. Затем она достала какую-то бумагу.
- Граф, я сказала, что мне не стыдно за свое поведение. Во-первых, я сделала это по своей доброй воле. Во-вторых… вы – безупречно честный человек, к тому же родственник моей матушки. Стало быть, то, что я хочу вам доверить, останется нашей семейной тайной. Прочитайте внимательно.
Атос покачал головой. Казалось, он был весьма смущен таким поворотом дела.
- Вы стесняетесь? Но я сама предлагаю вам прочесть. Это письмо написала моя ближайшая подруга, мадемуазель де Рамбуйе. Сами знаете, девушки часто любят подслушивать то, что не предназначено для их ушей. И иногда им удается узнать кое-что интересное. Так вот, мое предстоящее замужество можно сравнить с торговой сделкой, причем заключенной нечестно. Убедитесь сами. Мадемуазель де Рамбуйе так же умна, как и ее матушка. К тому же она – девушка очень рассудительная, и преувеличивать не склонна. Прочтите. А потом я спрошу вашего мнения, граф.
Атос, хмуря брови, взял письмо. Читать ему не хотелось, но тон, которым его просили об этом, выбора не оставлял.
Прочитав пару абзацев, граф покачал головой:
- Вы уверены в том, что она не преувеличивает?
- Вполне, потому что теперь я знаю о других обстоятельствах. Иногда невест очень опасно отпускать из отчего дома в сопровождении дам из числа родственников жениха. Мадам де Коломьер, желая постоянно меня контролировать, часто жила со мной в одной комнате. Она – превосходный страж. Но ей не приходило в голову, что я тоже за ней наблюдаю… и весьма любопытна. Она раз в три дня писала герцогу отчеты о нашей поездке. И он ей также писал…Читайте дальше, самое интересное в конце.
Атос вновь углубился в чтение.
Да, иногда девушки узнают кое-что весьма интересное.
Одно дело – брак по расчету или династический союз.
Другое дело – брак как средство решить вопросы, весьма далекие от семейных отношений.
Принц Конде попросту продал свою дочь на весьма выгодных для себя условиях. Принцесса-мать не сумела вмешаться, хотя до последнего пыталась расстроить намечавшийся сговор.
Письмо содержало достаточно подробностей, из которых ясно следовало, для чего в действительности заключается этот союз.
К тому же мадемуазель де Рамбуйе сообщала о том, что герцог везде громогласно клянется в вечной верности своей даме сердца, и на днях подарил ей роскошные бриллиантовые подвески, которые, кстати, были включены в список подарков для невесты. А по поводу грядущей женитьбы заявляет без стеснения, что женится на молоденькой исключительно с целью получить законного наследника.
Закончив чтение, Атос отдал письмо мадемуазель де Бурбон.
- По-вашему, граф, я веду себя глупо и дерзко? – дрожащим голоском спросила девушка. – Я всеми силами старалась угодить ему. Я честно старалась убедить себя в том, что любовь в браке – не главное, и о том, что она может появиться куда позже, чем будут произнесены клятвы у алтаря. Но я готовилась хранить верность мужу, а он… Меня предают заранее, на каждом шагу. Сначала отец. Потом жених. Вы думаете о людях лучше, чем они того стоят… верно, вы и сейчас скажете мне, что я должна была своей чистотой покрыть его грехи? Но я решила, что выберу того, кто дорог моему сердцу. Я полюбила его еще тогда, в Тулузе.
- Вы спасли ему жизнь, он говорил… - тихо произнес Атос.
- И еще раз, не задумываясь, сделала бы это… Граф, если бы я знала, как вам будет больно… Но у меня не было бы другого времени и другого случая… Простите меня. И… его тоже… Я прошу вас.
Граф помолчал. Затем покачал головой.
- Ваше высочество, вы смотрите на меня как на святого. И аббат упрекал меня в том, что я слишком строго осуждаю грехи других, забыв про свои собственные… Нет. Я про них помню. Писание гласит, что мы должны прощать должников наших, чтобы и наши долги, в свою очередь, были прощены. Это не значит, что мне нечего вам сказать. Просто все то, что я мог бы сказать вам, вы и сами знаете. И… - Атос запнулся. – Неужели вы могли предположить, что я направлю свое оружие против человека, которого знаю куда лучше, чем вы? Неужели вы всерьез полагали, что я мог бы убить его?
Нервы ее высочества оказались не железными: девушка расплакалась.
Атос гладил ее по волосам, как гладил бы собственную дочь, и ничего более не говорил.
Принцесса последний раз шмыгнула носом, и стала старательно смотреть на небо.
Было очевидно, что до открытого столкновения дело больше не дойдет. Хотя было столь же очевидно, что граф совершенно не намерен потворствовать продолжению бурно начавшегося романа и приложит все усилия, чтобы влюбленные соблюдали правила приличия хотя бы под крышей замка Бражелон.
- Граф! – девушка последний раз шмыгнула носом. – Вы ничего не скажете графине?
- Ваше высочество! – с неприкрытой обидой произнес Атос.
Принцесса посмотрела на него – и не стала развивать тему дальше.
В молчании графа можно было не сомневаться.
Весь последующий день прошел если не в добром согласии, то хотя бы без видимого напряжения.
Превосходно приготовленная форель и свежий воздух располагали к приятной беседе. Возможно, мужчины, которые еще не отошли от пережитого волнения, не стали бы разговаривать, но ее высочество задалась целью максимально разрядить обстановку, и потому обращалась с вопросами то к графу, сидевшему по правую руку от него, то к аббату, сидевшему слева.
Принцесса старательно не смотрела на аббата. Аббат не менее старательно делал вид, что крайне заинтересован окраской форели и спрашивал Шарло, по какому рецепту тот готовил рыбу.
После возвращения в замок до самого обеда ее высочество играла в примерную девочку: сидела подле больной графини, которой вновь стало плохо, и читала Жития Святых. Затем удалилась к себе и прилежно вышивала.
Аббат же вспомнил о том, что он – аббат, и после обеда, переодевшись в сутану, отправился в часовню.
Вышивая гобелен шелковыми нитками, принцесса думала о том, что нынче ночью ей не придется ходить по карнизам: вряд ли окно в ее спальне будет открыто. С одной стороны, голос совести шептал ей, что лучше будет, если щепетильность графа больше не пострадает. Совесть взывала к благоразумию. С другой стороны, девушка чувствовала, что готова на любое безумие ради того, чтобы и нынче очутиться в объятиях любимого. Она не боялась никого и ничего.
Агнесса вполне понимала состояние госпожи, и всячески поддерживала ее.
- Что мне делать?
- Взять зеленую нитку для листьев. И начать вышивать вот этот фрагмент, сударыня.
Анна-Женевьева беспомощно посмотрела на свою камеристку.
- Я не про это, Агнесса. Я хочу быть с ним. Но граф наверняка понимает, что мы захотим встретиться, и будет препятствовать.
Девушка тяжело вздохнула.
Агнесса, также вздохнув, пошла вниз – поговорить с Клод. По пути ей встретился виновник страданий ее высочества. Аббат возвращался к себе: он три с лишним часа провел на коленях в молитве, но ему это мало помогло. Его одолевала та же болезнь, что и молодую принцессу.
- Как она? – тихо спросил он.
- Так же, как и вы! – крайне непочтительно хихикнула Агнесса. – Мечется по комнате, заламывает руки и тоскует.
Аббат строго глянул на потерявшую всякую совесть камеристку. Агнесса мигом вспомнила, кто она и что она, сделала почтительный книксен, и жалобным голоском прошептала:
- Придумайте что-нибудь, сударь, теперь ваша очередь.
Хорошо сказать – «ваша очередь»! Куда труднее придумать способ встретиться, когда граф в самом деле принял меры к тому, чтобы утренняя сцена, виденная им, не повторилась. За принцессой теперь следили не в две пары глаз, а в четыре. К числу невольных врагов присоединился сам Атос и Гримо, вездесущий Гримо.
О том, чтобы встретиться в доме, не было и речи.
О подкупе кого-то из слуг тоже не стоило и заикаться: все они были всецело преданы графу.
Однако, кое-кому преданность графу не мешала забывать про все на свете.
К числу таковых относился Блезуа – долговязый малый лет шестнадцати-семнадцати, исполнявший самые разнообразные обязанности. Он помогал Клод по кухне, был подручным у садовника, при необходимости чистил дымоходы. Но более всего любил вкусные пенки от фруктовых варений, болтовню с хорошенькими девушками и походы на речку с удочкой. Словом – то, к чему у него душа лежала, а не то, что от него требовали.
Нынче вечером Блезуа должен был исполнять несложную, но весьма обременительную лично для него обязанность. В Бражелоне были самые роскошные во всей округе цветники. И вот уже два или три раза в маленькую оранжерею, где давно все цвело и благоухало по-летнему буйно и пышно, наведывались непрошенные гости. Граф, крайне раздосадованный этим обстоятельством, распорядился об охране.
Блезуа в иное время поворчал бы, но все же смирился со своей участью. Сейчас он был категорически против: как раз нынче ночью ему было назначено свидание. Но разве про это станешь кому-то говорить?
Опечаленный, грустный Блезуа тащил в оранжерею кипу одеял – он намеревался ночевать с максимальным комфортом.
По оранжерее ходил не менее грустный и опечаленный гость графа, аббат д`Эрбле. Блезуа заметил это только тогда, когда натолкнулся на него.
Сбитый с ног аббат шлепнулся на кадку, где росло апельсиновое дерево.
Блезуа выронил одеяла и бросился поднимать аббата.
Шевалье д`Эрбле потер ушибленный локоть и с сожалением посмотрел на кружевной манжет, запачканный землей.
- Извините меня, ваше преподобие! – промямлил Блезуа. – Я вас не заметил!
- Зачем ты сюда тащишь все это? – удивился ничуть не рассерженный аббат.
Блезуа выдавил из своих легких тяжелый вздох.
- Ночевать здесь буду! – мрачно поведал он. Собеседник ему попался неожиданно внимательный, и Блезуа в итоге рассказал все. И про срезанные цветы, и про гнев графа, и про распоряжение сторожить по ночам, и про то, что хорошенькая жена трактирщика наконец-то перестала ломаться, и назначила ему свидание нынче поздно вечером. Сам трактирщик уехал в Блуа, первый раз за полгода на одну ночь оставил супругу одну – и вот такая незадача.
- Отправляйся на свое свидание! – неожиданно предложил аббат.
Блезуа онемел от неожиданности.
- Ваше преподобие шутить изволит? – робко пробормотал он.
Нет, его преподобие говорил со всей серьезностью.
Совершенно ополоумевший от свалившегося на него счастья, Блезуа сдался без боя. Он обещал, что рано утром сменит аббата, чтобы никто ничего не заметил.
Рене и сам на это надеялся.
Он был уверен, что ему удастся без особых проблем улизнуть из комнаты незамеченным и также незаметно вернуться назад. Для того, чтобы это оказалось возможно, он выпросил у Блезуа несколько крепких полотен из числа тех, которыми садовник укрывал осенью рассаду. Вдвоем они быстро соорудили из подручного материала подобие каната с узлами, по которому достаточно легкий и достаточно ловкий человек смог бы спуститься вниз и подняться назад.
Блезуа сумел исхитриться и пронести эту конструкцию в спальню аббата так, что даже Гримо ничего не заподозрил.
Таким образом, оставалось решить вопрос со свободой ее высочества.
Этот вопрос помогла решить сердобольная Клод, которая заметила бледность на лице господина аббата и осмелилась предложить ему прекрасное снотворное. В своем простодушии она дошла до того, что доверчиво вручила шевалье целый пакетик со снадобьем.
Остальное было делом простым: вновь как бы случайно столкнуться с Агнессой, и передать пакетик ей, сопроводив камеристку подробной инструкцией, как и что делать.
Ее высочество после ужина заявила, что ночь проведет в комнате графини – ухаживая за больной. И то правда: Полетта совсем измоталась, ведь она не знала покоя уже которые сутки подряд.
Таким образом, влюбленные оказались по разные стороны коридора, к тому же граф де Ла Фер получил свободу от обязательств, данных им мадам де Коломьер. Нынче за своей подопечной следила сама графиня. За аббатом можно было не наблюдать – вряд ли у него хватит нахальства для визита в комнату графини.
Против передачи любовных записок Атос не протестовал, потому как подобный способ общения был наименьшей из всех возможных зол. Пусть сочиняют признания в любви, сонеты и мадригалы хоть с утра до ночи.
«Целебный напиток», принесенный Агнессой, возымел действие через четверть часа.
Принцесса, закрыв комнату графини на внутренний замок и оставив в качестве сиделки Агнессу, дождалась момента, когда все во дворе стихнет, и храбро шагнула на козырек крыльца.
Через минуту она, повиснув на руках, спрыгнула вниз, чтобы оказаться подхваченной руками любимого.
У влюбленных есть свой ангел-хранитель: Гримо вышел проверить, все ли в порядке, уже после того, как нежная парочка скрылась между деревьями.
Стоило ли говорить, что оба были на седьмом небе от счастья?
И уж совершенно излишне говорить о том, что на сей раз аббат не позволил себе забыться так сильно, как накануне, а потому ровно в пять утра ее высочество была благополучно доставлена к дому и не менее благополучно проделала рискованный путь до козырька крыльца.
В доме царили тишина и покой.
Аббат, убедившись, что с ее высочеством все в порядке, пошел к себе. Веревка, обвитая вокруг лозы дикого винограда, оказалась на месте, а потому Рене без особых проблем очутился у себя в спальне.
Спрятав свою «лестницу» в платяной шкаф, шевалье лег спать.
***
Снотворного для графини и ее камеристки хватило на пять дней.
Помимо своего прямого назначения, оно оказало благотворное действие на ноги мадам де Коломьер – графиня избавилась от невыносимой боли, терзавшей ее днем и ночью. Врач, осмотрев свою пациентку, вынес вердикт: через сутки-другие госпожа Бланш могла вновь путешествовать.
Атос, выслушав это известие, удовлетворенно кивнул.
Принцесса пожала плечами.
Аббат также остался почти невозмутимым. Казалось, его совершенно не опечалила скорая разлука с мадемуазель де Бурбон.
- Я уезжаю, уважаемый хозяин.
Граф оторвался от просмотра счетов и пристально посмотрел на друга.
- Арамис, присядьте. Прошу вас.
Аббат подчинился.
Хотя внешне все было спокойно и благопристойно, оба чувствовали, что разговаривать им не хочется. Оба избегали встречаться без свидетелей, и старались, чтобы кто-то постоянно был рядом. Все, что они не высказали друг другу на лесной поляне, тяготило. Все, что оба успели высказать – не давало покоя. Пятнадцатилетняя дружба, связывавшая их, была под угрозой исчезновения.
- Хорошо, что вы мне сказали о своем намерении прямо! – сказал Атос, откладывая бумаги в сторону и откидываясь на спинку кресла.
- Я могу оскорбиться, граф, - Арамис, напротив, сидел в напряженной позе. Он не поднимал глаз и не мог скрыть, что нервничает. – По-вашему, я превратился в негодяя, который не помнит добра? И не способен соблюдать элементарные правила приличия?
- Я этого не говорил.
- Вы говорили многое другое, на основании чего я могу сделать такой вывод.
Атос вздохнул.
- Арамис, вы злитесь на меня, потому что я сказал вам правду. Признайтесь себе в этом.
Аббат вскинул голову.
- У вас своя правда, Атос. У меня – своя. Ваша заключается в следовании канонам морали и права. Моя… моя в том, что я люблю эту девушку, а она дарит меня своей благосклонностью.
- Вы хотите сказать, что не раскаиваетесь?
- Почему же? Раскаиваюсь. В том, что причинил страдания вам. В том, что направил свое оружие против вас. Но не в том, что сделал.
Атос вздохнул снова. Встал. Прошелся по кабинету и остановился у раскрытого окна.
Со двора доносились звонкие молодые голоса: ее высочество учила Блезуа играть в волан. Как это ни странно, но у парня получалось весьма недурно.
Было пронзительно солнечно и тепло. Весна вступала в свою самую чудесную стадию, когда все расцветает и вновь приобретает забытую за зиму свежесть и прелесть. В эту пору особенно остро хочется жить и быть счастливым.
Граф не мог не почувствовать опьяняющую силу, разлитую в воздухе. Она действовала даже на него – на человека, который отказался от многих человеческих слабостей. Но найдите того, кого оставит равнодушным зеленеющий сад, распускающиеся на клумбах цветы, весело журчащие струи фонтана!
Арамис подошел к нему сзади, облокотился на подоконник.
Атос украдкой бросил на друга взгляд.
Арамис не смотрел ни на сад, ни на солнечные блики, играющие на воде. Он смотрел только на смеющуюся девушку, увлеченную игрой.
- Вы понимаете, что вас разделяет слишком многое? – тихо спросил Атос.
- Вы опять говорите со мной не как со взрослым человеком, а как с неразумным мальчишкой…
- Потому что я вижу перед собой неразумного мальчишку, который потерял голову и делает одну глупость за другой.
- Вам не нравится неразумный мальчишка. Вы качали головой, когда видели меня неделю тому назад и говорили, что у меня потухли глаза и что я превращаюсь в статую без сердца и эмоций.
- А вы говорили, что не видите смысла в жизни…
- Смысл моей жизни в том… - Арамис запнулся и отвел глаза от фигурки мадемуазель де Бурбон. – Атос, мне трудно выразить это. Когда я приехал сюда, я был мертв. Сейчас я жив, и от этого счастлив. Я допускаю ошибки, я делаю глупости, я хожу точно пьяный. Я могу себе это позволить здесь, где почти нет лишних глаз. Я три года был машиной, которая не имела права на ошибку. Я ощущал себя седым старцем. Сейчас я чувствую себя тем самым неразумным мальчишкой. Мне еще нет сорока, Атос. Я еще успею превратиться в ледяную статую – холода во мне достаточно, и вы это знаете. А пока… эта девочка вернула мне все, что я забыл. Все мои слабости и безумства. Я хочу жить.
- Ради нее?
- Нет. – Арамис слегка улыбнулся. – Ради того, чтобы просто жить.
Глаза Атоса потеплели.
- Друг мой, мне тревожно за вас... Вы отдаете себе отчет, что теперь отвечаете за эту девочку? Что она не переживет, если с вами что-то случится?
- Я готов отвечать за нее, Атос. Слово дворянина.
Оба замолчали, глядя на Анну-Женевьеву, которая учила Блезуа правильно ударять по мячу.
- Я буду отвечать за нее хотя бы потому, что намерен испрашивать разрешения стать ее духовным отцом. Ей нужен кто-то, кому она могла бы доверять. Ее ждут трудные времена. Герцог будет пренебрегать ею и вымещать на юной супруге все свои обиды. Она везде будет ответчицей.
- У нее сильный характер, друг мой.
- Не настолько сильный, чтобы терпеть все издевательства долго… - Арамис вдруг напрягся и очень тихим голосом, который предательски дрогнул, спросил. – Атос, вы меня прощаете?
Граф молча кивнул.
- Я ваш должник. Что я могу дать взамен?
- По-прежнему помнить обо мне. И приезжать в гости всякий раз, как выдастся свободная минутка. Дружба, дорогой Арамис, для меня – самое святое чувство. А вы – мой ближайший друг, так же, как наши дорогие д`Артаньян и Портос. А то, что я сказал… разве Писание не велит нам обличать ближнего своего, дабы тот не упорствовал в своем грехе?
Вся фраза была произнесена в высшей степени учтиво и даже кротко. Арамис, который за секунду до этого смотрел на графа подозрительно заблиставшим, влажным взглядом – это он-то, никогда не плакавший ни при каких обстоятельствах! – неожиданно рассмеялся.
- Атос, вы – лучший из живущих! Я не раз говорил вам это, и готов повторить сколько угодно раз!
Друзья обнялись с чувством, которое трудно описать словами.
- Арамис, оказывается, гневаться на друга очень трудно. Сам устаешь от своего гнева больше, чем тот, на кого он направлен…
- Я повторяю, Атос: что я могу дать вам взамен вашего прощения? То, о чем вы меня попросили, само собой подразумевается.
Граф задумался.
- Пожалуй, попрошу. Дайте мне слово, что не откажете мне ни в одной просьбе, если я буду просить вас от своего имени. Даже если вам будет казаться, что я не прав. Хорошо?
- Охотно, дорогой граф! Вы так редко о чем-то меня просите, что я, право, немногим рискую! – смеясь, ответил Арамис.
- Но я намерен воспользоваться данным мне правом прямо сейчас.
- Просите, Атос, просите! Клянусь всеми святыми, я счастлив, как никогда! И о чем вы меня попросите?
- Останьтесь погостить у меня еще пару дней. И уделите их лично мне. Вы успеете нагнать ваших путешественниц еще до того, как они прибудут в Париж. К тому же я хочу сказать вот что: краткая разлука пойдет и вам, и ей на пользу. Сейчас по вашим лицам можно читать как по открытой книге, и вы рискуете оказаться разоблаченными. Честь ее высочества должна остаться непогрешимой в глазах света, не так ли?
Арамис сильно покраснел. Атос с улыбкой смотрел на него.
- Друг мой, вы сейчас сильно напоминаете того семинариста, которого я уговаривал поступить в полк Тревиля на службу.
- Разве это плохо, Атос?..
И друзья, повинуясь порыву, вновь крепко обнялись.
- Я дал слово. И на сей раз полностью согласен с вами. Да, лучше будет, если мы встретимся с мадемуазель де Бурбон уже в Париже. Вы даете мне разумный совет.
- Так вы останетесь?
- Останусь, Атос. С радостью.
***
Ее высочество мадемуазель де Бурбон в сопровождении графини де Коломьер покинула поместье Бражелон на следующие сутки. Граф де Ла Фер и аббат д`Эрбле проводили гостью до Блуа и пожелали благополучно вернуться в Париж.
Аббат д`Эрбле задержался у своего друга еще на три дня.
Друзья много гуляли и много разговаривали на самые разные темы. Арамис рассказывал про Италию и расспрашивал про жизнь в провинции.
- Вы не желаете попроситься в Блуа? – предложил Атос после очередной такой беседы. - Должность нашлась бы, в епископстве, правда, заправляют капуцины, но, насколько я знаю, Орден, к которому вы принадлежите, не враждует с ними.
- Мой Орден не враждует ни с кем, кроме врагов истинной веры.
- Но тогда получается, что Ришелье – враг истинной веры?
Арамис улыбнулся.
- Ничуть. Он не любит иезуитов, это правда. Но, не любя их, он видит пользу в деятельности Ордена.
- Арамис, скажите честно: вы работаете на Испанию?
Арамис улыбнулся снова.
- Ничуть, граф. Я работаю на самого себя. И служу только тем господам, которых сам выбрал… Блуа – рай на земле, но я полагаю, что меня оставят в парижском архиепископстве.
- Вы всерьез полагаете, что рядовому священнику будет разрешено занять должность духовного наставника герцогини де Лонгвиль? – Атос чуть свел брови и покачал головой.
- Я не рядовой священник, друг мой! – мягко сказал Арамис. – Я могу казаться таковым. Но это не означает, что мне вовсе не на кого опереться.
- Принцесса Конде – ненадежная опора. Да и вообще женщины… - граф поморщился.
- Кто сказал, что я собираюсь опираться на женщин? – удивился аббат, привычно кокетливым движением поправляя воротник и манжеты. – Нет, Атос. У меня есть опора понадежней. В данный момент я могу рассчитывать на благосклонность со стороны монсеньора Мазарини, который, как говорят, стал правой рукой кардинала. У меня при себе кое-какие документы, которые могут его заинтересовать.
- Я слышал про этого итальянца, - спокойно заметил Атос.
- Да, и что же? – оживился Арамис.
- Не более того, что он имеет опыт военной жизни, умен и обладает задатками незаурядного политика. Право же, новости, которые докатились до провинции, в столице должны быть у каждого на устах… Почему вы меня расспрашиваете, друг мой? Это я должен интересоваться у вас вопросами политики!
Арамис сделал неопределенный жест.
- Пока закончим этот разговор. Спасибо, вы мне очень помогли.
- Не понимаю, чем именно!
- Портос бы сказал, что раз он не понимает сразу, то лучше ему и не знать этого. Д`Артаньян бы сам начал наводить справки… кстати, о д`Артаньяне. Идет военная кампания во Фландрии… скорее всего, я задержусь в Париже буквально на день-другой, чтобы определиться с местом жительства, а потом отправлюсь туда. Так что возможно, что встречусь с нашим лейтенантом. Или он уже капитан? Говорят, Тревиль впал в немилость…
Атос рассмеялся.
- Ну вот, вы только что из Испании, а о парижских новостях осведомлены куда лучше, чем я!
- Неужели вы не слышали про отставку Тревиля?
- Решительно ничего!
Арамис задумался. Помрачнел. Но тотчас вновь придал своему лицу самое беззаботное выражение. Атос в этот момент на друга не смотрел, а потому ничего не заметил.
- Вы полагаете, Арамис, что эта отставка может пойти на пользу д`Артаньяну?
Аббат пожал плечами.
- Д`Артаньян слишком благороден, чтобы впутываться в подобные интриги и добывать пост не вполне честными путями. Нет, он наверняка пересидит бурю и будет ждать, когда Тревиль вернется. Знаете ли, Атос, в этом отношении вы удивительно похожи. Совершенно не умеете устраивать свои дела, даже если обстоятельства благоприятствуют этому… Ведь и вам придется похлопотать, если вы хотите устроить будущность вашего воспитанника.
- Рано об этом говорить, Арамис. Мальчику еще нет и десяти лет. Однако, я не могу не признать вашу правоту. Чтобы устроить его будущее, я должен буду нарушить свое уединение…
- Возможно, я буду в силах помочь вам, - задумчиво сказал Арамис. – Хотя нынче такие времена, когда никто не в силах заглянуть в будущий день.
Атос, в свою очередь, пожал плечами.
- Вы только сказали про какое-то волнение…
- Да, похоже, что грядут большие перемены. Его высокопреосвященству совсем плохо. Иначе бы я получил поручение к нему, а не к Джулио Мазарини… Но будьте уверены в том, что я сдержу свое слово. Как только я пойму, каковы мои личные перспективы, я тотчас напишу вам. Раз уж нас вновь соединила судьба – давайте держаться вместе…
***
Друзья расстались на перекрестке двух дорог.
Они крепко обнялись. Аббат вскочил в седло, помахал графу на прощание, и дал шпоры лошади.
Атос вздохнул, глядя ему вслед. Впрочем, облачко грусти и задумчивости недолго омрачало его лицо. Через четверть часа со стороны, противоположной той, в которую поехал Арамис, раздался стук копыт.
И ясный мальчишеский голос с отчаянной радостью закричал:
- Господин граф, господин граф!
Юный виконт, сидящий на спине принадлежащего ему коня, мчался, обогнав сопровождавшего его Гримо на добрые три, если не четыре корпуса лошади.

***
… - Рыцарь точно не видел, что девушка была необута, одета в рубище вроде тех, что носят нищие, что лицо ее было грязным, а глаза – заплаканными. Он освободил ее от оков и сказал, что защитит от кого угодно, - рассказывала вечером Клод, ласково глядя на мальчика, который с наслаждением уплетал медовые лепешки. – Он не знал, что она не нищенка, а самая настоящая принцесса. Он полюбил ее, а она – его, потому что любовь не признает неравенства. Их любовь была такой, что уже через минуту рыцарь не знал, как он будет жить на свете без своей любимой, а принцесса сходила с ума от мысли, что рыцарь падет в поединке с драконом…
Атос, сидя у себя в кабинете, слышал все до слова. Клод рассказывала ровным, спокойным голосом. Рауль слушал внимательно, не перебивая.
Граф мог бы подойти к окну и сказать ей, чтобы не забивала голову мальчика всякой ерундой – Рауль уже взрослый и не нуждается в подобных россказнях. Но граф де Ла Фер слушал сказку, чуть покачивая головой - и задумчиво улыбался…

0


Вы здесь » Нечестивец » Сказочное место » "Житие НЕсвятого Рене" (архив тем)